Большой концерт (СИ)
— Прошу, — мне пришлось указать на экипаж.
Петр запрыгнул в фиакр, дождался, когда мы, еле-еле поместившись втроем, устроимся на мягких сидениях, и тут же приступил к объяснениям.
— Генерал, — бодро начал князь под стук подков по брусчатке, — мы с вами оба военные, я закончил Сен-Сир, воевал с пруссаками, турками, участвовал в восстании в Боснии под псевдонимом Петр Мрконич. Давайте говорите начистоту, без лишних экивоков. Почему объединенная скупщина предложила боснийский трон моему отцу, Александру?
— Хотите честного разговора, князь? Ну что ж, извольте. В 1875 году на ямницкой скупщине вожди восстания вам дали ясно понять: они не желали воевать под вашим флагом и попросили вас покинуть восставшие провинции.
— Но мой отец… Он стар, измучен преследованиями, тюремным заключением. В конце концов, он живет в Трансильвании и контролируется вашими врагами, венграми.
— Не думаю, что мадьяры враги Боснийского княжества.
— Плохо, брат, ты мадьяров знаешь, — непонятно хохотнул Дядя Вася.
Петр, сузив блестящие глаза, схватился за ус и закрутил его между пальцев. Жизнь принца, конечно, потрепала, романтизм молодости заметно поувял, но он был все также красив и строен, амбициозен, смел и…, хотя в Сербии был заочно приговорён к смертной казни, мечтал о ее престоле, что автоматически исключало его из списка претендентов на роль лидера боснийцев и герцеговинцев. Не война им требовалось с Обреновичами, врагами рода Карагеоргиевичей, а мирные годы восстановления страны, и пауза в военных действиях, чтобы создать нормальную армию. Именно этим сейчас занимался Куропаткин, военный министр княжества и правая рука диктатора Кундухова.
— Ваш отец станет номинальным монархом, в его присутствии на территории княжества нет нужды, — я счел нужным расставить точки над «i». — Он всего лишь ширма, дань уважения монархическим принципам, столь любезным сердцу европейских императоров. У княжества нет денег обеспечить князю сносное существование. И нет никакого желания воевать с Сербией. Наберитесь терпения. Так или иначе, корона когда-нибудь вас дождется.
Карагеоргиевич опустил глаза и тяжело вздохнул:
— Я бы мог помочь… Мои французские связи…
— Ну так помогайте, кто вам мешает? — незлобливо, но с подковыркой ответил я. — Работайте на свой авторитет, а не напоминайте постоянно о своих правах.
За разговором мы не заметили, как наш неторопливый фиакр свернул с широких улиц в узкую щель, зажатую доходными домами. Вряд ли тут могут разъехаться две повозки, а густой запах сточных вод недвусмысленно иллюстрировал изнанку парижской жизни. Консьержи разглядывали нас сквозь закопченые стекла привратницких, сидя за крепко запертыми дверями. Зеленщик у входа в крошечную лавку беззвучно хлопал ртом над разложенными корзинами с овощами и фруктами. В подворотне торговка мылом и губками сворачивала свой магазинчик — двухколесную тележку, хватаясь то за ящики, то за черную доску с меловыми записями цен на разные товары. Уличный продавец липучек-мухоловок, развешанных на длинной палке, шустро шагал в сторону перекрестка, почему-то поминутно оглядываясь. Проезд стремительно пустел, и лишь тогда я понял причину: у одного из обшарпанных подъездов клубилась толпа «краснокожих», как в Париже прозвали местное отребье. Шайки анархического и уголовного толка промышляли на улицах французской столицы, жили разбоем и не чурались поножовщины, с наступлением темноты грабили богатые дома, несмотря на все усилия полиции.
Еще не наступили сумерки, подобная публика в такое время предпочитала коротать время в дешевых гингеттах предместий, наливаясь водкой. Наряженные кто во что горазд — в грязные синие блузы, суконные куртки, в колпаки и косынки, наподобие пиратских, — с большими раскладными ножами и дубинками в руках, даже странно, что они вылезли из своих нор, не боясь сыскных агентов.
Фиакр замер — ему наперерез неожиданно вышел и схватил лошадей под уздцы лохматый тип, похожий на итальянца.
— Нам нужны ваши деньги и художник. Он пойдет с нами, — мерзавец ощерился и вынул из-за пазухи внушительный кинжал.
— Не сопротивляйтесь им, — испуганно оглянулся на нас кучер.
— Проделки мистера Фикса! — внезапно развеселился Дядя Вася. — Наверняка англичанин с выставки. Мне вмешаться?
Не успел я сказать, что и сам справлюсь, как Карагеоргиевич соскочил с экипажа, матерясь на сербском:
— Ма иди бре у курак!
Петр выхватил саблю и налетел на вожака «краснокожих». Бандиты попятились, вооруженный офицер в их планы явно не входил.
— Князь сказал: да пошли вы нахрен! — перевел я Верещагину.
Он нервно хохотнул:
— Ну что, разомнемся?
Мой боевой товарищ выпрыгнул из фиакра, перехватил трость и тут же обрушил ее на бандита, отступившего от князя за лошадь.
Я засучил рукава и полез за Верещагиным.
— Тыл! — взревел Дядя Вася.
Точно! Сзади подбиралась еще одна парочка. Первый ловко крутанулся и ударил меня в грудь ногой в деревянном сабо, отбрасывая к козлам. Сердце неприятно закололо.
— У него ствол!
Конец тебе, обезьяна галльская!
Выхватил у кучера кнут и огрел им нападавшего по голове. Бандит взвизгнул и пустился наутек, выронив револьвер. Я успел вдогонку перетянуть горе-налетчика поперек спины. Его напарник крутился юлой и вскрикивал под ударами Верещагина. Тыл мы защитили.
Я развернулся.
Князь Петр гнал бандитов и лупил их саблей плашмя, выкрикивая всякое непотребство под завывания торговки мылом:
— Проклета говна! Пичица е! Сунце ти жарко! Дабогда те майка препознала у буреку! Идте у три лепы!
— Разошлось его высочество, ругается как сапожник, а еще принцем прозывается! Непарламентские выражения!
Полностью с вами согласен! Хотя, конечно, со скупщиной только так и надо! Может, он не совсем уж безнадежен?
Жидковаты оказались парижские «башибузуки» в сравнении с нашими «уличниками». Их спасло лишь эпичное падение Петра около лавки зеленщика. Князь врезался в ящик с брюссельской капустой, запнулся о большую тыкву и рухнул на корзину с яблоками. Еще бы немного, и он угодил в ящик с малиной, и тогда прощай, мундир! Карагеоргиевич поднялся, изрыгая новый поток ругательств, и отряхнулся. Не успел обомлевший продавец возопить о гибели плодов щедрой Нормандии, как Петр сунул ему в руки луидор и вернулся к фиакру, благоухая как кальвадос.
— Благодарю, князь, за помощь, — раскланялся я.
— Мы бились с вами, Михаил Дмитриевич, плечо к плечу, — несколько патетично воскликнул принц, а потом, как ни в чем не бывало, перешел к высоким материям: — В моих четах во время восстания воевали и сербы, и хорваты, и словенцы, и босняки, и черногорцы. Я разделяю вашу концепцию славянского мира на Балканах!
— Не пропадайте из виду, — посоветовал я, пожимая принцу руку на прощание. — И найдите общий язык с Кундуховым. Костер на Балканах продолжает тлеть, и не за горами момент, когда снова взовьется пламя. Будьте во всеоружии, станьте полезным молодому княжеству. Кто знает, быть может, ваши военные знания ему пригодятся.
Глава 11
О, этот юг, о, эта Ницца!
Дом в предместье Мэзон-Лаффит семейство Верещагиных называло дачей. Небольшое строение-коробка белого цвета архитектурными изысками не блистало, но при нем были устроены две мастерские для работы Василия Васильевича — летняя с закольцованным рельсом и специальной кабиной и просторная зимняя. Здесь он творил, работая над большим полотном, посвященным третьей атаке Плевны. Моросивший на улице дождь не был ему помехой — свет поступал сквозь огромную 25-метровую стеклянную стену.
До войны Василий Васильевич надеялся поправить свои дела, продав за сумасшедшие деньги — за девяносто две тысячи рублей — Туркестанскую серию своих картин Третьякову, но от долгов окончательно не избавился и теперь готовил Индийский цикл к аукциону, назначенному на начало года в Петербурге. С Балканским все было непросто, много этюдов пропало во время боевых действий. Художнику даже пришлось вернуться в Болгарию, чтобы освежить впечатления от натуры.