Большой концерт (СИ)

— Жжешь свечу с двух сторон, — вздохнул Дядя Вася. — И некому тебя придержать.
У меня есть выбор? Когда мне отдыхать? Граф Шувалов, наш посол в Лондоне, оказавшийся проездом в Париже, зазывал меня на обед в «Серебряную башню». Хочешь, не хочешь, а придется идти. Недолго мне выпало беззаботно гулять по Парижу.
Уселись за столик «трех императоров», на том самом месте, где двенадцать лет назад Вильгельм, царь Александр и цесаревич собрались обсудить судьбы мира под утку по-руански. Ее и заказали и надолго зависли, штудируя огромный фолиант винной карты. Холеное лицо графа несколько портила красная сеточка на щеках и носу, недвусмысленно намекая на любовь к винопитию, а посему к выбору напитков он отнесся со всей серьезностью.
  
— Как вам Берлин, дорогой генерал? — спросил он, когда сделал заказ.
— Отвратительно!
— Надеюсь, бог вас миловал и Бисмарк не пригласил вас на частный обед?
— Миловал, — усмехнулся я, с трудом представляя себе застолье в обществе ненавистного, но мощного старца.
— О, вам несказанно повезло. Только представьте: однажды проездом через Берлин я не смог отвертеться от приглашения. Ставят передо мной тарелку с жиденьким бульоном, а в ней плавает огромный синий пупок. Отважился на дегустацию — бурда бурдой. Поспешил отдать тарелку лакею. «Как? Вы не отведаете голубиного супу?» — возопил канцлер. «Не могу, ваше сиятельство, изменять народным обычаям. Мы, русские, никогда не едим эту птицу, ибо Дух святой явился в виде голубя». «Не буду настаивать в таком случае», — отвечает канцлер, подзывает лакея и вилкой перекладывает «пупок» себе в тарелку.
Мы посмеялись. Я — довольно неискренне. К чему мне слушать эти пустые великосветские сплетни?
— Бисмарк большой охотник устраивать приемы за казенный счет, — продолжал злословить граф. — После них остается столько еды, что он может избавить свое семейство от голубей на целую неделю.
У меня сложилось впечатление, что Шувалов пытался понять мое отношение лично к нему, как к подлинному нашему уполномоченному на Берлинском конгрессе, не затаил ли я обиды аль презрения, или все шишки достались Горчакову. В моем представлении граф олицетворял все худшее, что имелось в нашей дипломатии — на его совести не только Берлин, но и близорукая, а порой вредительская деятельность в ходе войны. Его настояниями был парализован наш флот в Восточном Средиземноморье. Ему же следовало поставить в вину отступление от Царьграда. Кто только мог додуматься назначить его в нашу делегацию? Я искусно скрывал свое отношение, любезно улыбался — это было несложно, граф был само обаяние. Но всему есть предел. Когда закончилась прелюдия в виду шутливых рассказов и пришло время серьезных разговоров, я решил действовать в привычном духе — валять дурака и изображать из себя недалекого генерала. Откровенничать с Шуваловым? Боже упаси! Я бы мог ему честно сказать: «насколько я благоговел перед Бисмарком до берлинского конгресса, настолько же я ненавижу его после». Но какой смысл в чем-то убеждать дипломата нессельродовской школы, ставящего превыше всего династические соображения, тайные договоренности и предания о Священном Союзе? Разве он поймет, что нас и немцев ожидает чудовищная бойня, что Каином будущих массовых убийств станет престарелый любитель голубиного супа?
— Наша первоочередная задача, как мы ее понимали в Берлине — водворение мира. Что и было блестяще достигнуто, — выкатил пробный шар посол, внимательно за мной наблюдая.
— Отличное вино вы заказали, граф, — уклонился я от оценок.
Моя уловка Шувалова не остановила.
— О вас, генерал, ходят странные слухи, как о стороннике войны с Германией. Это было бы катастрофой.
Мне в новом свете открылся выбор места для обеда: подумать только, дипломаты никак не избавятся от призраков союза трех императоров! Не подав виду, я спросил:
— Не заказать ли нам бутылочку Гран Крю от дома Айала?
— Михаил Дмитриевич, вы меня не слышите?
— Слышу прекрасно, ваше сиятельство. Но вы не ответили на мой вопрос.
Шувалов смешался. Он подозвал официанта, попросил принести шампанского.
— Какова ваша цель прибытия в Париж, генерал? — спросил он, сбитый с толку, но отрабатывающий свою программу.
— Конечно же, пожинать лавры славы, — известил я дипломата, окончательно ввергнув его в ступор.
— Меня просили из Петербурга, — несколько неуверенно сказал он, — попросить вас воздержаться от политических заявлений.
— Я в отпуске, граф, и желаю вкусить всех наслаждений, коими столь богата столица Франции.
— Чудесный план, генерал, просто великолепный. От всей души желаю вам хорошо повеселиться.
Наивный, он и представить себе не мог, что я понимал под настоящим весельем, во всяком случае, не его нелепые излияния. Покинув растерянного графа, я отправился на встречу с сербскими студентами, которых пригласил к себе в съемный дом — они желали вручить мне благодарственный адрес, я же запланировал небольшую пирушку. И там, в обществе восторженных почитателей и нескольких газетчиков, я с превеликим наслаждением произнесу тост — своего рода ответ Шувалову, всей петербургской сволочи, погрязшей в старческом маразме и думах о былом, чтобы вскоре, если верить Дяде Васе, рыдать над обломками империи.
Оборона Геок-тепе, газетная иллюстрация
 Глава 10 
 Рано или поздно Германия будет съедена славянами 
Жребий брошен, я поднял бокал и стал жечь мосты:
— Должен сказать вам, признаться перед вами, почему Россия не всегда стоить на высоте своих патриотических обязанностей и своей славянской роли, в частности. Это потому, что как внутри, так и извне ей приходится вести борьбу с чужеземным влиянием. Мы не хозяева в своем собственном доме.
Удивленный гул собравшихся, газетчики отчаянно заскрипели перьями. Я, выдержав небольшую паузу, продолжил:
— Да! Чужеземец у нас везде. Рука его проглядывает во всем. Мы игрушки его политики, жертвы его интриг, рабы его силы… Его бесчисленные и роковые влияния до такой степени властвуют над нами и парализуют нас, что если, как я надеюсь, нам удастся когда-нибудь избавиться отъ них, то не иначе как с оружием в руках.
— Вы уже сделали это, генерал! Босния! Босния! — перебив меня, закричали молодые сербы с горящими глазами.
— Если вы пожелаете узнать от меня, кто этот чужеземец, этот пролаз, этот интриган, этот столь опасный враг русских и славян, то я вам назову его. Это виновник "Drang nach Osten' — вы все его знаете — это немец! Повторяю вам и прошу не забывать, наш враг — немец! Борьба между славянами и тевтонами неизбежна… Она даже близка…
— Да! Да! — неистовствовал тесно набитый зал.
Я постучал вилкой по ножке своего бокала, показывая, что не закончил. Зал умолк в напряженном ожидании.
— Это будет, господа, продолжительная, кровопролитная, страшная борьба, но, что касается меня, то я убежден, что в конце концов победят славяне. Мы уже добились успеха в Боснии, но ничего не закончено. На Балканах продолжает литься кровь. Если попробуют тронуть государства, признанные европейскими договорами, хотя бы Сербию и Черногорию… О! тогда вы не одни будете драться… Еще раз благодарю и, если будет угодно судьбе, — до нового свиданья на поле сражения, бок-о-бок против общего врага!
  
Стены моего небольшого дома сотрясались от оваций. Больше всех кричала моя приятельница Жюльетта Адан, жена префекта полиции и издательница Nouvelle Revue. Она часто повторяла направо и налево: «Бисмарку хотелось бы, чтобы мы ненавидели Россию; поэтому я ее люблю». На этом мы и сошлись.
Наутро Жюльетта разразилась провокационной статьей, следом повалили интервьюеры, и бабахнуло! Да так, что у швельклопсов в стекла в домах задребезжали! Мои слова вывернули так, будто я войну уже им объявил! Или потребовал на законодательном уровне лишить их пива и сосисок!