Большой концерт (СИ)
— И что? — рассердился Дядя Вася. — Нет, в кавалерийских наскоках я вижу не силу, а слабость немцев. И возможность, Миша! Отличную возможность научить их родину любить! Для пулемета нет разницы между ассегаем и палашом!
Я задумался. Идеи Дяди Васи требовали коренного изменения полевых уставов. Да вот беда: как втолковать эту необходимость нашим генералам, привыкшим долбить чугунным лбом в укрепления противника?
* * *
Вероятно, немцы посчитали, что достаточно побряцали оружием и я поражен боеготовностью I и XV корпусов.
На обеде, завершающим маневры, где присутствовали сто две персоны в золотом шитье галунов и эполетов и я как белая ворона — в неизменном белом кителе, император Вильгельм усадил меня рядом и натуральным образом обласкал как родного сына, не уставая расточать мне комплименты. Он был от рождения сухорук, но умело скрывал свой изъян — имел специальную вилку с лезвием, как у ножа. Ею он пользовался с отменной ловкостью, а его лакей постоянно менял прибор. Отделив несколько кусочков от окорока в вине по-бургундски, монарх выдал мне странную фразу:
— Вы меня проэкзаменовали до моих внутренностей. Вы видели два корпуса, но скажите Его Величеству, что все пятнадцать сумеют в случае надобности исполнить свой долг так же хорошо, как эти два.
Я замер и сделал вид, что не знаю, что предпочесть — мозель-муссе или рейнвейн. Принц Фридрих-Карл, корча из себя лихого рубаку, хлопнул меня по плечу, наклонился и добавил:
— Дорогой друг, делайте что хотите, но Австрию мы вам не отдадим!
Эти странные реплики — не столь уж и странные, если подумать! — убедили меня окончательно в том, с чем я прибыл на маневры: немцы готовились к войне с нами. Что ж, пусть петербургская немощь тешит себя иллюзиями, я же не только напишу подробный доклад о прошедших маневрах, но и подготовлю план войны с Германией, хотя меня никто и не просил. Милютин — вот кто меня поймет, вот кто точно также, как и я, подозревает Берлин в нечестной игре. Великий князь Михаил Николаевич попросил меня не афишировать связи с военным министром, когда я был в Петербурге. Я потому-то и не пошел к нему на прием. Но мне совершенно очевидно, что мыслим мы в одном ключе. Для чего иначе потребовалось Дмитрию Алексеевичу создавать оборонительный плацдарм на наших западных границах и укреплять крепости — форты Новогеоргиевска и цитадель Варшавы?
Все эти воспоминания и мысли теснились в моей голове, пока ехал в Париж. Да, я выбил для себя трехмесячный отпуск, и не воспользоваться близостью к границе с Францией было бы непростительной глупостью. На Париж у меня серьезные планы — не загул, но важные встречи. И, быть может, немного личных…
— Первую схватку с германцем русская армия с треском проиграла, — спустил меня с небес на землю Дядя Вася.
Расскажите!
Генерал решительно завладел моим телом, вытащил карту Германии из саквояжа и принялся чертить схему не столь уж далекой будущей битвы в Восточной Пруссии — фантастика, если вдуматься. Но крайне полезная фантастика!
Так я узнал имена двух генералов, с именами которых связана тяжелые страницы истории русского оружия — Самсонова и Ренненкампфа. Дядя Вася говорил о них с осуждением, но не мог не признать, что в трагедии больше виноват Генеральный штаб, поставивший неверные задачи двум армиям, наступление которых напоминало удар растопыренными пальцами. Но и слепота командующих, лишенных нормальной разведки. Один потерял противника и даже не понял, что немецкое отступление превратилось в маневр. Другой влез в ловушку и утратил связь с наступающими частями. Германец таких ошибок им не простил. Но главное не это, а совершенство железных дорог Германии, позволяющее маневрировать огромными соединениями на значительных расстояниях. Переброска двух корпусов с французского фронта в восточную Пруссию — впечатляющая операция.
— Всякая сила имеет оборотную сторону. Сеть германских дорог это великолепный, отлаженный механизм. Разрушь его — и получишь ключ к успеху в войне с германцем, — задал мне загадку рассказчик.
Но по зрелому рассуждению я нащупал рациональное зерно в его словах и приступил к наброску плана. Сложность заключалась в том, что так еще никто не воевал. Это с одной стороны. А с другой — технический прогресс, особенно в военной сфере, ставил перед теоретиками будущих войн задачи, на которые могла ответить лишь практика. Каким бы ни был Мольтке гениальным штабистом, маневры I и XV корпусов убедили меня скорее не в силе, а в неготовности армии Второго Рейха к современной войне. И этим непременно стоило воспользоваться.
Но как? Как побороть закостенелость нашего генералитета, привыкшего воевать по-старинке? С кем создавать новую доктрину и учить армию воплощать ее в жизнь? Одни мои мысли уносились в кабинеты военного министерства, а другие — в Туркестан, к теоретикам и практикам. И если на севере я мог рассчитывать на понимание и единомышленников в лице Милютина и его людей, то юг меня тревожил. Во мне крепло убеждение, что геоктепинскую экспедицию ждет феерический провал — слишком шапкозакидательское настроение царило среди генералов, назначенных командовать.
Германские войска на маневрах, 1880-е годы
Глава 9
В Париже, когда любовь неделями цветет
Оазис Ахал-теке. Русский вагенбург под аулом Денгли-тепе, 29 августа 1879 года.
Подполковник Авенис Герасимович Меликов, командир 3-го батальона лейб-гренадерского Эриванского полка, никак не мог заставить себя поспать хоть полчаса. И дело не в удушливой атмосфере узкой и тесной киргизской кибитки-юломейки, разбитой для него нестроевыми, а в том возбужденно-удручающем состоянии, в коем пребывал штаб-офицер. Он никак не мог прийти в себя от изумления или, правильнее сказать, от сокрушительного, мягко говоря, щелчка по носу — отборные, овеянные славой батальоны эриванцев, куринцев, ширванцев, грузинцев и кабардинцев были вынуждены отступить от стен глиняной крепостицы, где засели текинцы.
Да, врагов было вдесятеро больше. Да, люди безумно устали от полуголодного марша под испепеляющим августовским солнцем и с каплями воды во фляжках, обтянутых сукном. Да, ахалтекинский отряд не знал ни местности, в которой пришлось воевать, ни численности противника, ни его готовности биться до конца, ни о его самомнении как о грозе пустыни, перед которым дрожит весь Хорасан. Да, был разброд и шатание в верхах, начавшееся сразу после внезапной смерти генерал-лейтенанта Лазарева. Да, в огромном штабе — 60 человек! — половина офицеров скорее путалась под ногами — все эти «состоявших в распоряжении» или «по особым поручениям», не занимавшихся ни поручениями, ни распоряжениями. Да, да, да! Но… нет. Не могло такого случиться с батальонами из полков, слава которых, приобретенная в Кавказской войне, гремела по всей России. Не укладывалось такое в голове.
«Мы отвыкли проигрывать», — с горечью признался себе подполковник и тут же задал себе извечный русский вопрос — кто виноват?
Ломакин! Вот кого нужно винить! Он торопился с ненужной поспешностью, отбросив все начертания Лазарева, когда по праву старшинства возглавил отряд. Вперед и вперед, словно боялся, что пришлют нового командира. Словно тень Скобелева маячила за его спиной, хотя Михаила Дмитриевича и убрали из Петро-Александровска. Слава бывшего подчиненного не давал покоя? Уверовал в несокрушимость русского оружия? Как он мямлил, когда стало понятно, что штурм провален полностью и окончательно:
— Имея вдесятеро сильнейшего и засевшего в укрепленном ауле неприятеля, я, тем менее, вдохновлял себя мыслью, что с отборными Кавказскими войсками можно чудеса творить.
Отчего же не творить, если головой думать о деле, а не о будущих наградах? Зачем бросать на крепость всего три батальона авангарда, уверовав, что десяток гранат, выпущенных из горных орудий, заставит разбежаться тех, про кого говорят: «где туркмен — там нет мира»?