Большой концерт (СИ)

* * *
Иканское дело — трехдневный бой сотни уральских казаков против 10-тысячного войска кокандцев в 1864 г.
— Эй, урус! — из конной толпы далеко вперед выехал меднолицый киргиз на тонконогом аргамаке и в колпаке с широкими полями. — Я Усман-бек, меня в степи знают! Дай нам воды, и мы уйдем!
  
— Самим мало, идите к другому колодцу! В урочище Аристан-бель превосходный горный ключ!
Он развернулся и поехал обратно, но как только поравнялся с остальными, поднял коня на дыбы, заставил его крутануться, выхватил саблю, и вся орда с визгом рванулась в нашу сторону.
— Пли!
Дружный залп трех десятков винтовок сбил наглость атакующих только слегка, но дальше пошла частая стрельба вразнобой, и халатники предпочли удрать, оставив пять лошадей и человек семь убитых и раненых.
Они атаковали еще трижды, с разных сторон, подбадривая себя криками и размахивая кривыми саблями, и каждый раз откатывались, уносились прочь от злого лагеря. Убедившись, что нас наскоком не взять, залегли в складках и на верхушках свежих барханов. Под беспощадно жарившим солнцем вступили в перестрелку, пристроив на сошках древние карамультуки и вполне современные «берданки». Но казачий сын Мушкетов оправдал свою фамилию — его винтовка не знала промаха! К моему удивлению, и Густавсон прекрасно обращался с оружием — любил, оказывается, охотиться в родных финских лесах.
Самой тяжелой была последняя в тот день атака на закате, когда они лихим кавалерийским наскоком сумели прорваться к самому лагерю, засыпать нас стрелами и даже поджечь крайнюю палатку, но дело спасли две динамитные бомбы. Одну из них метнул как раз Густавсон, очень точно отмеривший время горения фитиля. Перепуганные взрывами лошади вставали на дыбы, метались и скидывали седоков, дав нам возможность отбиться. Все пространство вокруг лагеря было завалено десятками тел в рваных халатах, кричащими лошадьми и брошенным оружием.
Тогда считать мы стали раны — убито трое, казак, рабочий, словивший лбом стрелу, и лауч-погонщик. Прочие его сотоварищи, похоже, предпочли удрать, и как мы теперь будем выбираться, одному Богу ведомо. Еще у нас десяток раненых, один тяжело — фельдшер сказал, что жить он будет, но скорее всего придется отнять руку. Остальные могли если не стрелять, то заряжать винтовки или подносить патроны, которых мы расстреляли очень много. Если бы с нами были простые рабочие из Красноводска, а не казаки-уходцы, ума не приложу, как бы мы справились.
Ночь прошла в тревожном ожидании, в бессонном бдении, но осаду сняли.
Ненадолго — всего лишь до подхода подкреплений или основных сил, прибывших со стороны Буканских гор. Усман-бек захотел получить всю славу, вот и умылся. Но нам от этого не легче — теперь нападающих, несмотря на их впечатляющие потери, стало раз в пять больше, чем нас.
— Что же, — встал я посреди лагеря, когда вдали начали строиться халатники для последней атаки, — не посрамим русского имени и гордой славы уральского казачества. Вспомним, братцы, Икан!
Дядя Вася тихо молвил:
— Да, Миша, жаль, что все так кончается. Нелепо вышло. Не учли мы чего-то, ну да на миру и смерть красна. Давай, командуй.
Не пришлось. Орда — или как ее там вместо последнего натиска, потрепанная банда? — спешно разворачивала коней и, нахлестывая их что есть силы, кинулась в отступ.
— Чудо, истинно чудо! — пробормотал один из рабочих, истово крестясь двоеперстием.
— Не вставать! Может, уловка! — я-то в чудеса не верил.
Зря засомневался.
Пятьдесят уральских казаков из Петро-Александровска пришли в самое нужное время, появление подкрепления урусов напугало басмачей до животных колик, и они сбежали, зная, как лихо и безжалостно действуют станичники в сабельной атаке. Их сотник молодцевато откозырял мне и подал запечатанный пакет. Отчего-то в сердце кольнула тревога: что если с геоктепинской экспедицией что-то не так?
Сломав сургуч, я вытащил предписание от военного министра: «Его превосходительству генерал-лейтенанту Скобелеву быть в Санкт-Петербурге не позднее 15 августа».
Вот как хочешь, так и выполняй.
Нападение на караван в пустыне
 Глава 8 
 Большие маневры 
Берлин, Вильгельмштрассе № 77, рейхсканцелярия, 5 июля 1879 года.
Великолепный особняк князя Бисмарка в центре Берлина по всеобщему мнению олицетворял мощь новой Германской империи и величие ее творца. Принцы, обитавшие по соседству, жили куда скромнее канцлера — без адъютантов, ординарцев и толпы прислуги у входа в их дворцы. Их обиталища были хороши, но не могли сравниться с роскошью бывшего палаццо Антона Радзивилла, на ремонт которого потратили немало денег из французских репараций.
Бисмарк принимал двух главных генералов императорской армии — ее мозг, ее гордость, Хельмута Мольтке, и его молодого помощника и новую восходящую звезду, Альфреда фон Вальдерзее, — в том самом зале, где заседал Берлинский конгресс. Именно здесь, в этих серых стенах с позолотой, ковалась победа над Россией, именно здесь канцлер, по его выражению, не позволил престарелому Горчакову взобраться себе на плечи, чтобы использовать их в качестве пьедестала. Именно здесь был похоронен Тройственный союз, пусть формально он и сохранился, и пришла пора решать, куда двигаться дальше. Князь находил выбор места для встречи символичным — пусть и вычурно, но в его духе.
Канцлер в черном кирасирском мундире с эполетами и желтыми кантами совершенно не походил на собственные изображения на портретах. Незадолго до конгресса он отпустил бороду — она его не портила, но все же вызывала каждый раз что у Мольтке, что у Вальдерзее легкую оторопь. Отношения генштабистов с Бисмарком нельзя назвать безоблачными, они преклонялись перед мощью его личности, но имели и свое мнение — полем битвы была и оставалась внешняя политика империи.
— Итак, господа, жребий брошен! — громко возвестил князь, и его твердый голос вознесся к высокому потолку зала, заметался меж стен, ударил в высокие прямоугольные окна подобно майскому грому. — Вопреки последним неудачам Вены, я все же решил подписать с ней договор о военном союзе. Не мне вам объяснять, против кого он направлен.
Генералы понятливо склонили головы.
— Вы задаетесь вопросом «почему?», — грозно констатировал Бисмарк и встопорщил пышные усы. — Я отвечу. Изворотливость австрийцев, стремящихся продлить агонию своего слепленного из разнородных элементов государственного детища, может обеспечить длительное существование «больного человека». Но может и дать трещину в любую секунду. Вопрос лишь в том, кто выйдет победителем из схватки за «австрийское наследство» — будет ли оно целиком проглочено Германией, или Россия сумеет отхватить славянский кусок пирога.
Возражений не последовало. В Генштабе пришли к парадоксальному мнению, что Боснийское фиаско, положившее конец излишне целеустремленным планам Вены продвижения на Балканах, снизило напряженность в международных делах. Более того, оно на руку Берлину, ибо подтолкнуло Вену благосклоннее отнесись к пангерманской идее. Что ж до Бисмарка, он всегда относился к желанию Вены продвигаться к Эгейскому морю с изрядной долей скепсиса, на потенциал сербов и болгар смотрел с нескрываемым презрением, а их государства называл не иначе как «грязными мерзкими гнездами». Другое дело — с этим все присутствующие в зале были согласны без оговорок — создание германской стратегической оси от моря Балтийского до Адриатического.
  
— Последние события говорят нам, что пределы венской изворотливости достигнуты, — осторожно заметил Мольтке.
— Вот именно! — загремел князь, беря собеседников на голос. — Значит, в случае беды мы должны быть готовы поддержать усилия Андраши кровью и сталью.