Большой концерт (СИ)

Негодованию начальника по сему поводу не было предела, особенно его возмущал противоестественный с религиозной точки зрения торговый союз:
— Это немыслимо! Ладно евреи, но мусульмане⁈..
— Пророк запретил пить, а не гнать или торговать.
За сетованиями на местные проказы скрывалась тревога — полковник явно не понимал цели моего визита в Петро-Александровск. Никаких указаний на мой счет он не получал, а все, что мне было предписано в Петербурге по поводу откомандирования в Среднюю Азию, было составлено в столь расплывчатых выражениях, что я и сам терялся в догадках. То ли от недругов меня решили спрятать на время, то ли наказали за Боснию, то ли… Во мне крепла убежденность, что во мне видят палочку-выручалочку на случай, если с геоктепинской экспедицией все пойдет не по плану. Конечно, я не стал ставить в известность полковника о своих выводах и, напустив туману, уверил его в исключительно научном характере своего вояжа.
  
— Нужно, господин полковник, развивать наши среднеазиатские владения, чтобы они не сосали кровь метрополии, а приносили ей доход. Развития хлопководства мало, богатства пустыни — вот что меня манит. Мне бы людишек набрать — в охрану и работников.
— Где ж мне вам их взять? Не могу же я вам солдат дать. Разве что с уходцами сможете договориться.
— С уходцами?
Оказалось, что так прозвали уральских казаков-старообрядцев, сосланных в Петро-Александровск. Очередная дичайшая история, на которые так богата наша Отчизна. Несколько лет назад какой-то умник выдумал новое «Положение» о казачестве, задевающее права приверженцев дониконианского обряда. Те написали замечания к «Положению» и… подверглись репрессалиям — сперва били несогласных кнутами, а следом кого на каторгу, кого в ссылку в Туркестан. Вот такие у нас либеральные на дворе реформы.
Никому до бедолаг не было дела, выпнули с семьями из родных оренбургских степей и забыли, да они и не стремились покоряться. Основали свои станицы возле Казалинска и Петро-Александровска и жили по старому укладу, ловили рыбу в Аму-Дарье, пошлин не платили, службы не несли, учили детей грамоте и поклонялись Собору. Две с лишним тысячи казаков, гордых и славных воинов, внезапно ставших ненужными.
— Упрямый народец, Михаил Дмитриевич. Не хотят уступать. Ходят слухи, что их готовы простить, так они знай одно талдычат: не будем по новому «Положению» жить. И чует мое сердце, не захотят домой возвращаться. Может, вы на них как-то повлияете?
Мне стало интересно, и я решил наведаться в ближайшее поселение «уходцев», в Первоначальную, где насчитывалось триста казачьих дворов.
Встретили меня с почетом, хлебом-солью. Бывшие казаки в привычных казачьих фуражках, в чистых белых рубашках и даже в дорогих бухарских халатах впечатления замордованных не производили. Жили они в саманных землянках, но внутри чистота и порядок, как принято у старообрядцев, хивинские ковры и богатое угощение — каймакам, рыба разная, баурсаки, румяные кокурки и пышные пироги.
Прежде чем усадить за стол, старики вручили мне прошение.
— Тут всё по порядку объяснено, как и что противу закону с нами проделали, как мордовали нас и мучали, имущества лишали в пользу вора-губернатора. Сделай такую милость, Вашество, доложи нашу челобитную самому Царю. Мы старинные, верные яицкие казаки! Слыханное ли это дело солдатам дать казака плетьми пороть⁈ За Царя мы готовы хоть все служить! Пусть нас пошлют на Турецкую границу, на Кавказ, но веру нашу не трогают.
Я пообещал похлопотать, когда вернусь в Петербург.
— В пустыню собрался, помощь ваша нужна, казаки. Деньгами не обижу.
— Мы, вашество, на стеснение жизненное не жалуемся. На рыбном лове могем триста рублев за год поднять. При нашем скромном житье нам хватат. Но как тебе не помочь? Слава твоя и до Дарьи докатилась. Уважим.
— Это ж готовая вневедомственная охрана для прииска. Бери, Миша, пригодится.
Я догадался, что имел в виду Дядя Вася под словом «вневедомственная», мне вообще все легче и легче стало его понимать, порой ловил себя на том, что чуть не вворачивал в свою речь его словечки из будущего.
— Но как мы спелись! — хохотнул в ответ Дядя Вася.
— Сколько народу тебе нужно, Вашество?
— С ходу не скажу. Для начала человек двадцать-тридцать. В пустыню пойдем, в Кызыл-Кум, в горах изыскания делать.
— Наберем, Вашество, не сумлевайся. Таких, кто и кайло в руках могет держать, и ружо.
— Вот и славно.
Через несколько дней мы покинули гостеприимный оазис. Начальник амударьинского отдела буквально вытолкал нас, настолько его нервировало мое присутствие. Все, что было в его силах, он нам выдал и даже сверх того — не только дозволительное свидетельство на поисковые работы, но и ружья, патроны и шашки для «уходцев», плоские пятиведерные бочонки, удобные для перевозки воды на верблюдах, бактрианов в нужном количестве, запас сухарей, муки и овса для коней, спирту, сапог, шанцевого инструмента, палаток и прочая и прочая. Еще мы везли с собой прихваченные из России динамитные патроны, две походные лаборатории и кучу геологического снаряжения. Немалый вышел караван, не меньше размером, чем торговые, постоянно сновавшие между Бухарой и Оренбургом.
Снова перед нами потянулись бесконечные песчаные волны красноватого оттенка, безводные, за исключением редких колодцев, и однообразные, похожие на застывшее бурное море, если смотреть на них с высокого бархана. Полное безлюдье, только кости лошадей и верблюдов, а иной раз и человеческий череп. Мы двигались на восток по сыпучим пескам, то вверх, то вниз, по нанесенных ветром многосаженным буграм.
Апрель! Среднеазиатское лето уже началось, и припекало не по-детски. Но близость цели придавала сил, а «курс молодого бойца», как выразился Дядя Вася, напрочь прогонял скуку. Да и тридцать «уходцев» с «крынками» за плечом в дополнение к моим казакам-конвойцам придавали уверенности, что экспедиция вернется из этого трудного похода со щитом, а не на щите.
Что просто не будет, это я понимал. Мы углублялись в настоящий фронтир, где разбой был нормой, где шастали шайки желающих поживиться чужим добром, где около любого источника воды тебя могла подстерегать засада. Особенно баловали «басмачи», как окрестил их Дядя Вася, у буканских колодцев. Они прятались в ближайших горах, в их тесных ущельях, и редко кому удавалось избежать их ярости.
В этом все убедились уже на третий день пути, когда мы отмотали от Петра-Александровска под сотню верст. От передового охранения поступил сигнал тревоги. Казаки мигом расчехлили ружья и закрутили головами, но вокруг простилась лишь бугристая пустыня. Ни всадников на горизонте, ни следа лошадиного, лишь серо-коричневая длинная гюрза, стремительно извиваясь в песчанно-каменистых складках, торопилась убраться с нашей дороги и скрыться за ближайшим холмом.
— Что там, урядник? — спросил я прискакавшего с докладом казачьего унтер-офицера, назначенного старшим головного патруля.
— Беда, Вашество, — хрипло выдавил он.
Русский форт в хивинской пустыне
 Глава 7 
 Белое солнце Мурун-Тау 
Пустыню в разных направлениях пересекали несколько дорог — протоптанных за века тысячами верблюдов и лошадей широких троп, вьющихся между высокими песчаными буграми. На одну из них и наткнулся разъезд и не просто наткнулся, но обнаружил следы недавнего боя или, правильнее сказать, резни. Не повезло какому-то каравану: все обозримое пространство было завалено тушами убитых верблюдов и лошадей, осколками фарфоровой посуды, порванными турсуками для перевозки воды, разбитыми котлами. И сотней человеческих тел в халатах и чалмах — разбойники пленных не брали. Ветер играл, как со снежинками, клочками хлопка из растрепанных тюков. Картина, достойная кисти Верещагина, — этакая печальная повседневность пустыни.