Последняя

– За что над скотинкой изгаляешься? – с постной физиономией упрекнул Нтай. – Ласково надо, бережно.
Эрсиль и без ветряка уже раскаялась. В порядке искупления она погладила мягкую гриву Тенька, а потом аккуратно надавила пятками на его округлые бока. Жеребец двинулся тряской рысью, все равно что тележка с разбитыми колесами. Под вечер Эрсиль приноровилась к его ходу и почти перестала неуклюже шлепаться на седло. Как ни крути, а повезло ей с Теньком: умный, покорный, только упрямится иногда и медлит, чтобы похрустеть мерзлой травкой, но кто же в этом мире безупречен?
Строптивый гнедой Курист перебирал ногами слева, на полкорпуса впереди. Его владелец, Къельт, наблюдал за Эрсиль: не отстает ли она, не болтается ли подобно студню, обессилев? Самой же Эрсиль льстило, что Къельт возле нее, а не с трещоткой Глией.
Ветряк замыкал процессию, Глиэна выступала в авангарде. Эрсиль тщательно осматривала ее на предмет вооружения, однако ничего нового не обнаружила. К поясу Глиэны была прикреплена сабля в черных изогнутых ножнах – короткая, около двадцати пяти дюймов. Еще позавчера Эрсиль приметила у Глии массивный, изукрашенный гравировкой пистолет – совсем не по женской руке. Интересно, он стреляет или им следует швыряться, не мудрствуя? В сущности, подготовилась Глия неважно. И все‑таки что‑то могло укрыться под ее охотничьим плащом, немилосердно зауженным у талии.
Обогнав торговый обоз из семи полосатых фургонов, отряд с лету миновал придорожные деревеньки, а для ночлега Къельт облюбовал широкую поляну. Обрамлявшие ее дубы и клены устлали землю разноцветными листьями, точно багряно‑медным лоскутным одеялом. Вдалеке запыленной лентой белел Северный тракт.
Вопреки опасениям Эрсиль, в засаду они не угодили. Глия вела себя обычно и опять хозяйничала на полевой кухне. Эрсиль суетилась в двух шагах от нее, изображая занятость и надзирая за поварихой: чтобы не подсыпала отравы в чечевичный суп.
К тому времени как все сытые и утомленные вольготно расположились у огня, по окрестностям расплескалась шелковистая тьма. Глию от дежурства освободили, заявив, что она печальная, изнуренная «и помятая» – беспощадно пригвоздил Нтай. Глия опрометью бросилась к своим котомкам, выскребла оттуда груду баночек, пузыречков и побежала к речушке на краю прогалины – умываться и мазаться «кремами из чудодейственных растений и ягод». Вернувшись, Глия растолковала всем, сколь губительно для юной кожи пламя в непосредственной близости, и улеглась спать в сторонке. Предварительно она натерла щеки тягучим малиново‑крапчатым снадобьем.
«А не умыкнуть ли у нее пару склянок? Личико освежить…» – прикидывала Эрсиль. Но в коленях после длительной скачки ощущалась слабость, да и какое тут личико, если жить осталось с гулькин нос?
Ветряк мурлыкал песенку, мечтательно щурясь на вспыхивающие звезды. Къельт тыкал палкой головешки в золе. А Эрсиль млела от пряных осенних запахов и чертила пальцем завитки на шершавой коре дуба, что приютил ее под своими узловатыми ветвями. Этот лес Эрсиль нравился: он был стар и по‑старчески добродушен.
– Нтай, – склоняясь к уху ветряка, прошептала Эрсиль, – прости за нескромность… но почему ты не захотел связываться с Глией? Э‑э‑э… я имею в виду…
Удивленный взгляд Нтая поверг Эрсиль в смущение, и она выпалила:
– Глия же такая роскошная дама!
Стоило Эрсиль разволноваться, как из нее лезла отменная белиберда! Къельт и Нтай расхохотались. Оказывается, Къельт тоже все слышал – вот стыд‑то!
– Понимаешь, – фыркая, объяснил ветряк, – когда тебе сто тринадцать лет, ты немного по‑другому оцениваешь некоторые вещи, чем в тринадцать лет или даже в тридцать три.
Откровение Нтая лишило Эрсиль дара речи – ненадолго.
– Это что же получается, – запинаясь, пробормотала она, – ты – трухлявый пенек?
– Трухлявый удалец, – хмыкнул Къельт.
– А тебе тогда двести? – обратилась к нему Эрсиль.
– Заблуждаешься. Восемьдесят четыре, – не утерпел Нтай. – А ты думала, чем угрюмее, тем взрослее?
 
Эрсиль ошеломленно кивнула.
– Так внемли же, дщерь из плоти и крови! – Ветряк патетически воздел руки к небесам, и Эрсиль испугалась, уж не припадок ли у него. – Истинная мудрость – это не тонна горьких мыслей, а легкость, веселье и простота!
– О великий дряхлый кашлюн! – подыграла Эрсиль. – Поучения твои навеки вгрызлись в сознание мое, как в яблоко червяк неразумный!
– Дурдом, – поделился догадками Къельт.
– Вы там умолкнете?! – не поощрила их спектакль Глиэна: должно быть, шум отрицательно влиял на целебные свойства ее бальзамов.
Скорчившись, Нтай и Эрсиль глотали беззвучные смешки и передразнивали украдкой Глиэну, но вскоре оба насторожились: у берега обеспокоенно всхрапывали кони.
– Что‑то не так, – посуровел Къельт. – Проведаю лошадей.
И ушел, а Эрсиль начала вздрагивать от каждого шороха. Списать бы все на мнительность, только и трех минут не истекло, как неподвижный воздух распороло истошное мяуканье – словно мартовские коты ринулись на поиски весенних приключений, ошибившись месяцем.
Все подпрыгнули. Сердце Эрсиль трепыхнулось и бешено застучало где‑то у горла. Нтай и Глия сверкнули обнаженной сталью. Эрсиль сверкнуть было нечем, разве что стилетом‑иголкой. А из густых теней к ним уже мчался Къельт.
– Быстро тушите костер, – сгребая Эрсиль в охапку, командовал он. – Ты, лезь на дерево.
– Почему? – воспротивилась она: не желала в кустах отсиживаться, наперекор своему страху.
Угли шикнули – пригодилась недоеденная похлебка.
– Наверху тебе не помешают колдовать! – Къельт тряхнул Эрсиль, приводя ее в чувство. – Эрти, нам понадобится твоя помощь.
– А Глия? Она же сдаст меня Тайному Сыску с потрохами!
– А морви подзакусят тобой и спасибо не скажут! С Глией мы все уладим.
Пререкаться времени не было. Эрсиль вскарабкалась на нижнюю ветку дуба и стиснула ее ногами. Спутники выстроились полукольцом у ствола. Поляну залил мерклый лунный свет – одна серость, затишье.
– Надеюсь, проскочат, – уловила Эрсиль приглушенный голос Нтая и скрестила наудачу пальцы: ей до зубовного скрежета не хотелось отбиваться сейчас от вертких жилистых тварей. И потом тоже не хотелось.
Эрсиль когда‑то давно читала о морви – четырехглазых кошках. В Темные Века люди верили, что это ведьмы, превратившиеся после смерти, – их называли поморниками и слугами зла. На самом же деле морви были малоприятными животными, хищниками, чье поголовье резко сократилось при возрождении Онсельвальтского королевства. Обитали они на заброшенных кладбищах и возле древних захоронений – Эрсиль предположила, что около лагеря такое присутствует. Зимой поморники иногда рыскали большой стаей, уволакивая особо невезучих в свое логово, то есть в разрытые могильники. Прежде всего страдали от их набегов курицы и прочая домашняя птица, изредка – женщины и дети. Морви не утащили бы на спинах здорового мужчину или крупный скот, поэтому не зарились. Добычу они обгладывали не сразу – не любили свежее мясо. Промышляли в основном по отдаленным фермам и охотничьим заимкам, поселков сторонились, а выходит, соображали неплохо.
Под чернотой леса что‑то закопошилось. Мгновение – напряженное, звенящее – и на луг хлынули морви – ободранные помойные коты с воинственно оскаленными мордами и тлеющими искрами зрачков. Траченным молью полотнищем они застыли в нескольких ярдах от готового к защите отряда, разинули пасти, хрипло вразнобой мяукнули и атаковали.
Къельт, Нтай и Глия сноровисто рубили кошек, не подпуская их к Эрсиль. Все трое владели клинками на зависть, но озадачивало кое‑какое несоответствие. Вместо того чтобы подтянуться к вожделенной девушке, Глии, морви ополчились на Къельта и Нтая, отчаянно прорываясь к Эрсиль. На тъельмов скопом налетало по дюжине, на Глиэну – по четыре зверя от силы. Не исключено, что виной тому был свекольный окрас Глииных щек. Смыть чудотворный крем она и впрямь не успела, но вряд ли это отвратило поморников – ерунда!