Попробуй меня разлюбить (СИ)

— Задумался, — он снова ухмыляется, а потом смотрит мне в глаза. — Это я ее убил, Катя.
Я замираю. Сглатываю. Мои зрачки расширяются.
— Кого? — шепчу.
Когда мама рассказала мне про Юру, дядю Дана, и ту историю, в которой погибла его мама, я не поверила. Мне казалось, что они преувеличивают, ну или не разобрались в ситуации…
— Маму. Я все вспомнил.
Дан отводит взгляд.
— Он всю жизнь меня за это ненавидит, а я его. Это я уничтожил нашу семью.
— Не говори так, ты был ребенком. Это была случайность, понимаешь?
— Десятилетия ада после — слишком жестокое наказание за случайность.
Слезы душат. Я качаю головой. Отрицаю. Мне так жаль, боже, как мне жаль.
— Все будет хорошо. Слышишь? Я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю… Мы с этим справимся. Слышишь? Вместе, как и раньше.
— Я знаю, — он кивает и прикрывает глаза.
Я вижу, как по его щеке скатывается одна-единственная слеза, и начинаю заикаться от истерики. Мой самый сильный мальчик, ему так плохо. Больно. Он же всю жизнь живет в ненависти сначала к отцу, а теперь, теперь к себе.
Так не должно быть. Ни с кем и никогда.
— Скажи, что ты меня любишь, — вытираю слезы.
— Больше жизни, Катя, как ты еще этого не поняла?
— Поняла. Я всегда это знала. Всегда-всегда. Ты любишь меня, а я тебя. Все в прошлом. Он в прошлом. Ты должен отпустить. Перестать жить прошлым, Дан. У нас получится, вот увидишь.
Данис шумно выдыхает. Открывает глаза. В них столько боли, отчаяния, что я абсолютно не понимаю, что мне нужно сделать, чтобы ему помочь.
— Получится, — сглатывает. — Нам пора перерастать жертвовать. Тебе — в первую очередь.
— Ты о чем?
— Хватит жертвовать ради меня жизнью, Катя. Хватит отказываться от нормальности ради того, кто не может дать тебе достойное, счастливое будущее.
— Счастливое? Что ты знаешь о том счастье, которое нужно мне? Нормальность? Адекватность? Стабильность? Все эти глупые стереотипы? Так, по-твоему?
Я начинаю нервничать сильнее, срываюсь на крик. Данис снова закрывает глаза, и я сразу себя осекаю. Он морщится от моего громкого визга, у него сотрясение, а я устроила не пойми что.
— Мое счастье — это когда мы вместе, и другого мне не надо. Я тебя люблю. А ты любишь меня. И не говори мне про максимализм сейчас. Я пробовала. Полтора года пробовала быть как все. Из этого ничего не вышло. Твоя нормальность в ненормальности для меня. Да я сама такая же. Ку-ку! — верчу у виска пальцем. — Со мной никто не справится. Потому что я же Катя Токман, у меня ветер в голове. Слишком открытая, слишком эмоциональная, слишком прямая, слишком-слишком!
— Не кричи, — он трогает пальцами переносицу. — Я хорошо слышу. У меня сотрясение, а не частичная глухота.
Дан улыбается, и я начинаю смеяться, точнее, тихонечко хихикать.
— Прости, я просто на эмоциях. Только попробуй еще хоть раз сказать мне про это «недостоин», слышишь?! Я тебя сама прибью, и никакой аварии не нужно будет.
— Я уже понял.
Дан крепче сжимает мои пальцы. Я чувствую, как он дрожит.
— Ты ела, пока тут дежурила? Сколько, кстати, дней я здесь валяюсь?
— Три дня. И да, я ела, — привираю. На самом деле газировка и чизбургеры из ближайшего фастфуда так себе пища.
— Сил нет, меня вырубает, кажется, снова.
— Спи. Я поеду домой, маму успокою и вечером вернусь, хорошо?
Дан мне ничего не отвечает. Я слышу его размеренное дыхание. Он уснул.
* * *
Через пять дней, не без помощи Аринкиного отца, Дана выписывают. Он еще слаб, но категорически отказывается оставаться в больнице. Я, конечно, пытаюсь настаивать, что ему покой нужен и постельный режим, но он безжалостно отметает все мои слова в сторону, поэтому утром в четверг я еду в больницу прямо из дома.
Папа к тому времени уже уехал на работу, а мама зависает в студии, потому что решила выпустить альбом в честь своего юбилея на сцене.
Пока еду, думаю, как лучше организовать свой график в ближайшие дни, учеба никуда не делась, но и оставлять Дана в квартире одного мне не хочется.
 
Запарковавшись во дворе клиники, бегу к главврачу за рекомендациями, где получаю нагоняй за то, что мы так рано выписываемся, и только потом появляюсь в палате. Кайсаров уже не лежит пластом, хоть ему настоятельно это и рекомендуют.
— Ну Дан! — возмущаюсь и кладу свою сумку в кресло.
Данис прижимает руку к ребрам с правой стороны и закатывает глаза. Я тут же его копирую, начиная хаотично носиться по палате. За полторы недели, что он тут пролежал, шмотья поднакопилось. Ноутбук, одежда, личные вещи по мелочи — складываю все это в шоппер и пристально осматриваю палату на наличие предметов, которые могла не заметить.
Я этот месяц словно без головы, все забываю. Еще и изжога по утрам одолевает. Последние дни вообще все раздражает, хотя неудивительно, перед месячными-то. По календарю со дня на день должны прийти.
— Так, я все собрала.
— Я бы и сам.
— Я просто помогла. Кстати, мама сегодня вечером решила закатить ужин. У тебя в квартире, — добавляю как бы между делом. — Это в честь выписки, ну или твоего побега, уж не знаю.
— Наталья Алексеевна себе не изменяет.
— Мамуле только дай повод порадоваться и закатить торжество.
Улыбаюсь, а сама думаю, как же буду сообщать еще одну новость. Не самую приятную. Первую неделю врач строго-настрого запретил Дану любые негативные эмоции, поэтому пришлось молчать. Это ужасно, и мне дико стыдно, потому что так неправильно, но его здоровье мне дороже…
— Дан, — усаживаюсь на кровать, — мне нужно тебе кое-что сказать, — облизываю губы.
Я намеренно собираюсь сказать тут, потому что боюсь, что ему может стать плохо. А здесь врачи рядом. Ну мало ли, я не знаю… Если б мне сообщили, что мой отец умер, я бы сошла с ума.
— Что?
Кайсаров присаживается рядом. На нем темный свитер и джинсы. Смахиваю невидимую пылинку с его плеча и снова вгрызаюсь в нижнюю губу.
— Твой отец, он… — Чувствую, как к голове приливает кровь. В висках пульсирует, а ладони потеют. — Он скончался. Узнал, что ты в коме, и у него сердце не выдержало. Похороны были на той неделе, врач запретил тебе говорить, потому что… Прости, я бы никогда, но…
Сбиваюсь. Начинаю тараторить и понимаю, что перед глазами ползут черные пятна.
— Ясно.
Он говорит спокойно. Без эмоций. Я знаю, что он хотел с ним поговорить не так, как всегда. Спросить, почему он решил вымещать всю свою боль на ребенке, который совершил, нет, который пытался защитить мать и не мог знать, что одна маленькая случайность превратит защиту в трагедию.
— Ты как? Все нормально? Не тошнит?
— Не надо со мной носиться как с маленьким ребенком, Катя. У меня с нервами все ок. Я в состоянии воспринимать информацию адекватно. День в день.
Он обжигает взглядом, от которого по телу бегут мурашки. Я тут же начинаю чувствовать себя еще хуже, чем было. Стыдно и больно.
— Почему ты не рассказала сразу?
Теперь он говорит со мной сквозь зубы.
— Врач запретил, сказал, что это может спровоцировать при…
Дан так неожиданно бьет кулаком по тумбочке, что я вздрагиваю. Щеки краснеют, к ним снова прихлынула кровь.
Перед глазами ползут черные пятна. Я чувствую, как затылок тянет вниз. Пространство кружит вокруг меня юлой. Картинка смазывается, дыхание учащается. К горлу подступает тошнота. Отчаянно хватаю ртом воздух, но все равно падаю на кровать.
Тело отпружинивает от матраса.
— Катя!
Дан трогает мое лицо, прощупывает пульс на шее. Все как в замедленной съемке вижу. И то, как в его глазах запечатлевается страх, и то, как он практически выбегает из палаты.
Слышу его голос. Крик. Он зовет врача.
Едва нахожу в себе силы перекатиться на бок, чтобы не стошнило прямо здесь, и подтягиваю к груди колени.
  
Глава 44
 
Данис