Шпионская леска

– В таком случае можете не передавать ему наилучших пожеланий.
Он саркастически усмехнулся, завел мотор и, как только я захлопнул дверцу, помчался прочь из Крейцберга. Человек торопился к жене… Я глубоко вздохнул. Воздух Крейцберга был сильно загазован: поблизости находились гэдээровские электростанции, работавшие на мазуте. Восточный сосед не особенно заботился об охране окружающей среды: дым из труб истреблял зеленые насаждения, обжигал горло, оседал на губах… И этот омерзительный химический привкус во рту… Берлинский воздух!
  
Я дождался, когда машина Тичера скроется за поворотом, и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, подошел к стоявшему на тротуаре красному «фольксвагену-гольфу». Постучал по стеклу – Вернер Фолькман открыл дверцу, впуская меня на заднее сиденье.
– Ну, слава Богу! С тобой все в порядке, Бернд?
– Почему ты спрашиваешь?
– Где ты был? – Вернер умел скрывать свои чувства, но я заметил, что он взволнован.
– Что-нибудь случилось? – спросил я.
– Шпенглер… Его убили…
У меня комок к горлу подкатил. Старею? Или становлюсь сентиментальным?
– Убили? Когда?
– С тем же успехом можно спросить об этом тебя.
– Что ты хочешь сказать, Вернер? Полагаешь, что я убил беднягу Шпенглера? – Реплика Вернера показалась мне на редкость неудачной: я успел привязаться к несчастному алкоголику.
– Я видел Джонни. Он искал тебя, хотел предупредить, что в доме полиция.
– С Джонни-то все в порядке?
– Джонни доставили в полицию: допрашивают как свидетеля.
– У него же нет документов!
– Увы! Ему теперь достанется.
– Ничего, Джонни – ловкий парень, как-нибудь выкрутится.
– Знаешь, Берни, если ему пригрозят высылкой на родину, он, пожалуй, со страху может лишнего сболтнуть.
– Он ничего не знает.
– А вдруг догадывается?
– Черт возьми! – Я попытался вспомнить, что именно мог бы заметить Джонни.
– Нагнись! – скомандовал Вернер. – Полицейские выходят из дома.
Я согнулся в три погибели и улегся на пол. В нос шибануло запахом резиновых ковриков. Вернер продвинул правое переднее сиденье вперед до упора, чтобы мне было не так тесно: старина Вернер ни о чем не забывал. Внешне он казался флегматичным, сдержанным и вполне заурядным человеком, но это только внешне: в действительности Вернер Фолькман был по-своему романтичным, одержимым – его сжигала пламенная страсть, страсть к шпионажу. Он изучал шпионские саги времен холодной войны, опубликованные и неопубликованные, с таким же восторгом и благоговением, с каким иные болельщики изучают истории любимых футбольных команд. Из Вернера получился бы идеальный разведчик. Увы, идеальные разведчики – как, впрочем, и идеальные мужья – имеют слишком мало шансов выжить: их действия легко просчитываются заранее. Капризная судьба благосклонна к более импульсивным натурам…
Двое полицейских в форме вышли из подъезда и направились к своей машине.
– «Mit der Dummheit кämpfen Götter selbst vergebens» [5].
– Однако! – заметил Вернер. – Он цитирует Шиллера! – В голосе его звучало восторженное изумление.
– Наверное, учится на сержанта, – съязвил я.
– Знаешь, как убили Шпенглера? – спросил Вернер, когда полицейские уехали. – Натянули на голову пластиковый пакет и задушили. Полагаю, он был слишком пьян, чтобы оказать активное сопротивление.
– Полиции на это в принципе наплевать, – отозвался я.
Действительно, смерть пьяного бродяги в одной из трущоб Крейцберга мало кого могла заинтересовать. Подумаешь – событие. Полиция смотрит на такие убийства сквозь пальцы, фоторепортеры не спешат к месту преступления в надежде сделать сенсационные снимки. Хорошо еще, если гибели бедняги Шпенглера посвятят хоть крохотную заметку на одной из последних страниц.
– Шпенглер спал на твоей кровати, – продолжал Вернер. – Кто-то хотел убить тебя.
– Меня?! Да кому я нужен?
Вернер утер нос большим белым платком. Он продолжал:
– Ты очень устал, Берни. Не знаю, смог бы я вынести такое напряжение. Тебе совершенно необходимо отдохнуть. Отдохнуть как следует.
– Не надо со мной нянчиться. К чему ты клонишь?
Вернер нахмурился, подбирая нужные слова:
– Понимаешь, Берни, в твоей жизни начался веселенький период; мне кажется, ты стал соображать не так быстро, как раньше…
– Ладно, давай ближе к делу: кому, по-твоему, была нужна моя смерть?
– Я знал, что ты обидишься…
– Я не обиделся. Так все-таки, кто хотел меня убить?
Вернер пожал плечами.
– Вот именно, – сказал я. – Все говорят, мне угрожает опасность, однако никто не знает, откуда она исходит.
– Ты растревожил осиное гнездо, Берни. Твои коллеги хотели тебя арестовать, американцы опасались, что ты причинишь им массу хлопот, и одному Богу известно, что думает о тебе Москва…
Он заговорил сейчас как Руди Клейндорф; впрочем, так, или приблизительно так, говорили все, кто считал своим долгом дать мне «добрый совет».
– Отвезешь меня к Ланге? – спросил я.
Вернер ответил не сразу.
– Там же никого нет.
– А ты откуда знаешь?
– Я звонил ему по нескольку раз в день – как ты сказал. Отправлял письма…
– И все-таки мне очень хочется постучаться в его дверь. Лично. Может быть, Гроссе не шутил? Что, если Ланге просто притворяется глухим и спокойненько отсиживается дома?
– Не подходя к телефону и не вынимая почту из ящика? Что-то не похоже на Ланге.
Ланге был американцем, но в Берлине жил очень давно, с незапамятных времен. Вернер недолюбливал его, что, впрочем, было неудивительно: трудно найти человека, которому Ланге нравился бы, разве что своей многострадальной жене…
Да и та по нескольку раз в год уезжала от мужа к родственникам.
– Может, и в его жизни начался веселенький период?
– Я с тобой, Берни.
– Не надо. Подвези меня к дому, а там я сам разберусь.
– А кто тебя обратно повезет? – вздохнул Вернер. Всем своим видом он как бы говорил: Берни, ты совершаешь очередную глупость, но я тебя не оставлю одного.
Когда мы доехали до дома, в котором жил Джон Коби по прозвищу Ланге, я все-таки еще надеялся, что Вернер поедет дальше. Но не тут-то было: его сомнения окончательно рассеялись, ионс решительным видом вышел из машины.
Ланге жил в большом сером доме постройки конца прошлого века – в Берлине сохранилось много таких домов. Со времени моего последнего визита в его облике произошли некоторые изменения: дверь подъезда заново выкрасили, вестибюль также подвергся косметическому ремонту, по обеим сторонам от входа появились новенькие металлические почтовые ящики с фамилиями жильцов. Но стоило сделать несколько шагов в сторону лестничной клетки – и становилось ясно: ремонта, в сущности, не было. Стены пестрели разноцветными надписями, провозглашавшими превосходство той или иной рок-группы или футбольной команды. Некоторые безымянные авторы подъездной живописи предпочли вообще ничего не писать, ограничившись расплывчатыми зигзагами и разводами, тем самым доказывая, что «живопись» в подъездах – привилегия не одних лишь грамотеев.
На каждой лестничной площадке были установлены выключатели, но проку от них – никакого. Нажмешь кнопку – зажжется тусклый свет, да и то лишь для того, чтобы через секунду погаснуть, оставив тебя в еще большей тьме: выключатели были автоматические. Немцы экономили электроэнергию.
Ланге жил на верхнем этаже, в квартире со старой обшарпанной дверью. Табличка с фамилией хозяина была оторвана. Я несколько раз нажал на звонок. Гробовая тишина… Я принялся стучать, сначала костяшками пальцев, потом найденной в кармане монеткой.
  
Монетка навела меня на остроумную мысль.
– Вернер, дай какие-нибудь деньги.
Вернер безропотно достал из кармана бумажник и протянул его мне. Я вынул купюру достоинством в сто марок и аккуратно разорвал пополам. Попросив у Вернера карандаш, я написал на одной половинке банкноты: «Ланге, мерзавец, открой!» – и просунул ее под дверь.