Шпионская леска

Прихлебывая маленькими глоточками из своей чашки, Герцогиня вспоминала былые времена. Она упомянула о маленьком отеле в районе Курфюрстендамм, превращенном усилиями Вернера Фолькмана в «настоящий рай для наших старичков». Герцогиня знала, что Вернер – мой хороший друг. Поэтому, наверное, решила заговорить на эту тему. С уст ее слетал комплимент за комплиментом – сначала старине Фолькману, затем его отелю и снова лично Фолькману. Но я все же догадался: эти дифирамбы не предвещают ничего хорошего. Ведь «наши старики», как называла их Герцогиня, – на редкость требовательны и ворчливы, на таких завсегдатаях не очень-то заработаешь.
  
Отставив чашки, мы продолжали нашу болтовню. Герцогиня, решив, вероятно, продемонстрировать свои экстрасенсорные способности, сказала, что вызовут меня через десять минут. Справедливости ради надо признать, что она не ошиблась.
Я медленно вошел в комнату, где проводились собеседования. За обеденным столом красного дерева сидели двое. Рядом стояло восемь стульев с высокими резными спинками – имитация старины. На спинке одного из стульев висела синяя куртка. Над столом – дешевый абажур из граненого стекла. Один из сидевших курил. Он был в рубашке с короткими рукавами, узел галстука немного ослаблен. Задувавший в приоткрытое окно прохладный ветерок колыхал тяжелую портьеру, однако и он не рассеивал клубившееся над столом едкое облако. Я сразу понял, что это за табак – такие сигареты производились только в ГДР. (Курение осталось одним из немногих удовольствий, официально не запрещенных на Востоке, – государство не боролось с курильщиками, общество не считало их своими врагами.) Куривший – Валерий – был уже немолод. В таком возрасте выполнять оперативные задания становится все труднее. Скуластое лицо и чуть раскосые глаза свидетельствовали о примеси азиатской крови в его жилах, что, впрочем, неудивительно для уроженца Восточной Европы. Щеки – цвета полированной яшмы, довольно длинные темно-каштановые волосы, ухоженные и блестящие – видимо, пользовался бриолином. Когда я вошел в комнату, он чуть покосился в мою сторону, не поворачивая головы. Очевидно, уже привык к тому, что во время собеседования входят люди, – мое появление его нисколько не смутило. Он продолжал что-то рассказывать.
Напротив Валерия сидел, нога на ногу, Ларри Бауэр – недавний выпускник Кембриджа, совсем еще молодой человек. Длинные светлые локоны придавали его облику что-то байроновское, хотя, честно говоря, на том портрете, что я помнил с детских лет, Байрон изображен с короткой стрижкой. В отличие от Валерия, одетого весьма скромно, я бы даже сказал – бедно, Бауэр облачен был в щегольской костюм, светло-желтую хлопчатую сорочку, песочного цвета пуловер, при ярком галстуке.
Говорили по-немецки – Бауэр прекрасно знал этот язык. Еще бы: жена – немка, дед – знаменитый рейнский пивовар, чью фамилию Ларри и унаследовал, лишь изменив слегка на английский манер написание – «Bauer» на «Bawer». В углу, склонившись над блокнотом, сидел седой стенографист.
Бауэр взглянул на меня, даже не поздоровавшись, по его глазам я понял: собеседование вконец измотало беднягу. Я сел в одно из мягких кресел. С этой позиции я видел лица обоих собеседников.
– Повторите все еще раз, – прознес Ларри. – Об этом новом московском связном.
– Не такой уж он и новый, – отозвался Валерий. – Не первый год на них работает.
– Нельзя ли поконкретнее? Сколько лет? – Бауэр явно нервничал, устал.
– Я же говорил вам: четыре года.
Ларри наклонился к батарее отопления, словно хотел проверить – работает или нет.
– Итак, четыре года? – переспросил он.
– Примерно четыре. – В голосе Валерия прорезались нотки беспокойства.
Ларри, конечно же, запоминал информацию мгновенно, с первого раза, однако не мог не переспрашивать – таковы уж правила игры. Если информатор начинает путаться, увиливает, – значит, что-то не в порядке. Валерию игры эти были давно знакомы, и тем более его раздражали вопросы Ларри: ведь столько лет он работал на отдел, – казалось бы, заслуживает полного доверия. Впрочем, так обращались со всеми агентами без исключения.
– Покажите-ка еще раз, – устало проговорил Ларри, пододвигая к Валерию коробку с фотографиями.
Открыв коробку, тот принялся рыться в кипе фотокарточек. Делал это неторопливо, как бы в раздумье… И я понял: хочет передохнуть, немного расслабиться, очень утомили его бесконечно повторяющиеся вопросы. Но ведь на это и делалась ставка: вывести человека из себя, притупить бдительность…
Просмотрев одну пачку карточек, Валерий перешел к следующей.
– Да вы не спешите, – сказал Бауэр таким тоном, словно не видел, не понимал, что Валерий просто тянет время.
Раньше фотокарточки хранились в больших кожаных альбомах, но несколько лет назад КГБ сыграло с нами злую шутку: трое дезинформаторов получили в Москве задание назвать на собеседованиях одного и того же человека, фотография которого была помещена на такой-то странице в таком-то ряду… В итоге Питер Андерлет, кадровый работник ЦРУ, оказался «полковником КГБ», тогда как фотография его была помещена в альбом исключительно для контроля показаний информаторов. Бедняга Андерлет! И хотя провокация русских была вскоре раскрыта, Питера все равно понизили в должности да еще и заслали куда-то в Джакарту. Это случилось в том же году, когда моя жена Фиона стала работать на противоположную сторону. Прокол с Андерлетом несколько умерил ярость ЦРУ в отношении нас – так что не знаю, кому провокация с картотеками принесла большую выгоду – Москве или нам. Я допускаю даже, что шутку над Питером сыграли с подачи Фионы: мы были знакомы с Андерлетом и его женой. Фиона говорила, что хорошо к ним относится.
– Этот, – сказал Валерий, выбрав наконец нужную фотокарточку и отложив ее в сторону.
Я привстал, чтобы лучше рассмотреть.
– Итак, значит, он? – воскликнул Бауэр, изображая живейший интерес. Словно Валерий впервые указал на эту фотографию. Ларри протянул карточку мне: – Видный мужик, а? Случайно, не встречались с ним?
Я внимательно посмотрел на фото: этот человек был мне очень хорошо знаком. Эрих Штиннес – во всяком случае так он называл себя. Резидент КГБ в Берлине. Говорили, что именно через него осуществлялась связь между Москвой и спецслужбами ГДР. Судя по всему, фотография была сделана недавно: Штиннес заметно располнел. Меня удивило другое: вот уже много лет ему никак не удавалось облысеть окончательно – жиденькие волосенки лепились к лоснившемуся, как и много лет назад, черепу. Я обратил внимание на глаза – такие же холодные и беспощадные, как в те годы, когда мы с ним встречались.
– Впервые вижу, – сказал я, возвращая фотографию Бауэру. – Разве мы имели с ним дело?
– Насколько мне известно, нет, – ответил Бауэр и, обернувшись к Валерию, отчеканивая каждое слово, произнес: – Повторите, пожалуйста, еще раз – когда приходит почта.
– Второй вторник каждого месяца… Почта от КГБ.
– И вы собственными глазами видели, как он вскрывает посылки?
– Один раз видел. Но об этом все знают…
– Как вы сказали? Все?
– Все в его отделе. В Карлсхорсте только об этом и говорят.
Бауэр саркастически усмехнулся:
– О чем говорят? О том, что связной КГБ раз в месяц по вторникам нюхает зелье и отправляется в страну грез? А что же Москва? Смотрит на это сквозь пальцы?
– В последние годы – все по-другому, – невозмутимо ответил Валерий.
– Похоже на то, – снова усмехнулся Бауэр, на сей раз недоверчиво.
– Хотите верьте, хотите нет, – продолжал Валерий. – Я сам видел, как он держал в руке пакетик с белым порошком.
  
– А вы не видели, как он нюхает его?
– Нет, я вышел из комнаты и затворил поплотнее дверь – не хватало еще на неприятности нарываться! Я же говорил вам.
– Но все-таки вы успели рассмотреть, что в пакете был белый порошок?
– Зачем я только рассказал вам об этом!
Я еще раз внимательно посмотрел на Валерия. Это был типичный старый коммунист, один из тех, кто провел годы войны в Москве. Сталин готовил руководящие кадры для новой Германии. Что с ним стало потом? Что заставило его работать на нас? Может быть – какой-то компромат? Тяжкое преступление? А может, оказался не настолько твердолобым, как его товарищи-коммунисты, и разочаровался в идеалах молодости? Или, допустим, просто захотелось человеку подзаработать?