Жена с условиями, или Спасённое свадебное платье (СИ)

Огромный дом погрузился в сон. Коридоры стояли в полумраке, тишина висела вязкая, звенящая, такая плотная, что даже старые деревянные панели на стенах перестали тихонько скрипеть от сквозняков. Казалось, всё живое замерло.
Но в одном из коридоров восточного крыла вдруг появилось движение. Скользящая тень. Ни шагов, ни шелеста ткани — лишь лёгкое, едва заметное присутствие. Силуэт скользнул вдоль стены и остановился у большого гобелена. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, на миг выхватил из темноты его очертания, но тень тут же исчезла за гобеленом.
  
Полотно едва заметно качнулось, словно от лёгкого сквозняка. За ним находилась потайная дверь, которая вела в комнату с совершенно невинным содержимым — коллекцией шляпок.
Минутная тишина. Дом снова застыл, будто ничего и не было.
Но вскоре по тому же коридору медленно и чинно проследовал Огюстен. Его походка была, как всегда, безукоризненно выверенной, но в этой тишине каждый шаг отдавался приглушённым эхом. В руках дворецкий держал маленький поднос. На нём — две миниатюрные фарфоровые чашечки, из которых поднимался лёгкий пар. Аромат свежесваренного кофе, казалось, сам искал дорогу сквозь щели и щёлки.
Огюстен остановился у того же гобелена. Его лицо оставалось непроницаемым, как всегда. Лишь лёгкая едва заметная улыбка и мудрый блеск в усталых глазах. Он чуть отогнул рукой край гобелена — и скользнул за него, исчезнув так же бесшумно, как и смутный силуэт минутой раньше.
Коридор снова погрузился в неподвижное молчание. Только луна, глядевшая в высокое окно, стала единственной свидетельницей того, что в Вальмонте, где все мирно спали, ночь хранила свои собственные тайны.
  
ГЛАВА 65. Снег её юности
 
Жозефина сидела за своим письменным столом, склонившись над тонкими листами бумаги. Чернила ещё блестели на строках — свежие, будто дышащие. Она писала поэму о любви, которая переживает предательство и находит дорогу к новой надежде. Каждое слово рождалось из её сердца и падало на бумагу с удивительной лёгкостью. Она почти не слышала скрипа пера — только шелест морского ветра за окном и мерное, успокаивающее биение часов на стене.
Когда стрелки добрались до семи, часы ударили протяжно и важно. Жозефина вздрогнула, будто вынырнула из глубины сна. В груди защемило знакомое волнение: сейчас появится Джереми. Он всегда выполнял обещания и никогда не опаздывал.
И точно: в коридоре звякнул дверной колокольчик. Через мгновение послышались уверенные шаги. Жозефина поднялась, расправила плечи и пошла навстречу.
Джереми вошёл в комнату — высокий, стройный, с лёгкой морской загорелостью на лице. И первая мысль, которая неизменно вспыхивала у неё при виде сына, мелькнула и сейчас: как же он похож на Анри. Всё в нём было от отца — и густые непокорные волнистые волосы, которые никак не желали лежать гладко, и прямой нос с лёгкой горбинкой, и внимательные серые глаза, в которых всегда таилась решимость. Даже в походке была та же уверенность и упорство, что когда-то сводили Жозефину с ума в Анри.
— Ты опять за работой, мама, — сказал Джереми с мягким упрёком и, подойдя, поцеловав её в лоб. — Уже поздно.
— Но ты же знаешь, — улыбнулась Жозефина, — когда я пишу, теряю счёт времени. Разве ты и твой отец не такие же?
— Согласен, — рассмеялся Джереми, — мы оба вечно тонем в своём деле.
Они вышли на веранду. Там уже ждал накрытый столик: тонкий фарфор, серебряный чайник, корзинка с тёплыми булочками, нежный аромат жасминового чая. С веранды открывался вид на море. Закат окрашивал небо и воду в золотисто-розовые оттенки, а лёгкие волны, набегая на берег, тихо шептали о чём-то вечном и неизменном.
Они сели рядом. Жозефина наливала чай, а Джереми рассказывал последние новости, вспоминал смешные случаи из поездок, делился планами. Она слушала, иногда смеялась, иногда поднимала бровь в притворном укоре. Время летело быстро, как всегда, когда они были вдвоём.
И всё же лёгкая грусть не отпускала её. Завтра Джереми уезжает. Вновь — в далёкое путешествие, на её родину. На несколько месяцев. Ему и Анри приходилось время от времени бывать там по долгу службы. И вот дела зовут снова. Анри уехал раньше — уже несколько недель там. А теперь к нему присоединится и Джереми.
Мысли Жозефины невольно улетели в родные края, в Гринвельд — город её детства и юности. Перед глазами встали его улочки — узкие, мощёные светлым камнем, с аккуратными рядами лип и старинными фонарями, которые по вечерам зажигали мальчишки со стремянками.
А как Гринвельд преображался зимой! Те же улочки, по которым летом бежали мальчишки с корзинами яблок, превращались в белые коридоры тишины. Крыши домов укрывались мягкими шапками, ставни покрывались инеем, а старые липы стояли, словно нарядные свечи в серебристых подсвечниках. Снег искрился в свете фонарей, и казалось, будто сам воздух был полон магии.
Здесь, в жаркой Эль-Хассе, бесконечно красивое море, но никогда не бывает зимы, никогда белые хлопья не кружатся в воздухе…
Строчки сами собой родились в голове:
О, снег моей юности, где же ты ныне? Где зимнего утра прохладный рассвет? Увижу ль когда-нибудь здесь, на чужбине, Той радости детской хоть призрачный след?.. 
Джереми уловил её взгляд, чуть задержавшийся на горизонте, и мягко сказал:
— Ты снова грустишь. Тебе ведь тяжело без родных мест, правда? Скучаешь по семье? Может, на этот раз поедешь со мной?
Жозефина глубоко вдохнула, отвела взгляд к чашке.
— Всё, что связывает меня с семьёй, это долг, — сказала она тихо. — И я почти расплатилась.
Она ненадолго вышла с веранды и вернулась с несколькими аккуратно перевязанными коробочками.
— Вот. Передашь, как мы договаривались. Ты знаешь, кому.
Джереми взял коробочки осторожно, будто драгоценность.
— Конечно, мама. Всё сделаю, как ты просишь, — он улыбнулся тепло и твёрдо добавил: — Но я всё равно верю: однажды ты решишься сама. Ты повидаешь их.
Жозефина попыталась ответить улыбкой, но сердце её болезненно сжалось. Он был прав. В ней жила эта тоска, непобеждённая временем. Когда-то она решила оборвать прошлое и начать с чистого листа — и смогла. Она построила новую жизнь, в которой не было места сожалениям. И всё же иногда её захлёстывало непреодолимое желание увидеть родных.
Особенно ту девочку… Натали. Внучатую племянницу. Говорили, она удивительно похожа на Жозефину в юности. Эта мысль возвращалась снова и снова — как зов, как тихая боль и как обещание, что однажды встреча всё-таки состоится.
Она проводила Джереми до двери, коснулась его руки, пожелала удачи в пути.
— Передавай отцу… — она улыбнулась. — Ты сам знаешь, что передать.
— О, я найду, что ему сказать, — заверил Джереми.
Когда дверь за ним закрылась, Жозефина ещё долго стояла неподвижно. В комнате звучал только шелест моря и тихий стук её сердца, наполненного гордостью за сына и тоской по тем, кого она мысленно всё ещё называла своими — хотя уже столько лет жила вдали от них.
  
ГЛАВА 66. Мак и Баклажан
 
Лизельда сидела за столиком у окна, из которого открывался сомнительно живописный вид: кособокая изгородь и криво прибитая вывеска таверны “Последняя ложка”. Она прихлёбывала остывший травяной настой и кусала губу. В голове у неё клубились тревожные мысли. До открытия фестиваля оставалось каких-то несколько часов. В полдень толпы гостей заполнят выставочный зал Хельбрука, и среди всего пёстрого великолепия особое место займёт экспозиция Вальмонта.
  
Три дня подряд Лизельда не знала сна, нужно было проследить, чтобы все растения были бережно перевезены и расставлены. Она выбрала самую смелую концепцию. Такую необычную и вызывающую, что самой было страшно: как воспримет публика?
Но поступить по-другому она не могла. Лучше повеситься, чем сотворить какой-нибудь скучный розарий.
Из раздумий её вывел знакомый хрипловатый смешок.