Сердце у моря (СИ)

— Я думала, ты будешь против…
— С чего мне быть против, если ты будешь счастлива?
— А как же… — она запнулась.
— Что?
— Ну, он здесь будет жить, а я же вернусь в Выборг.
— Фу‑у‑у, — я закатила глаза. — Зачем? Почему ты не можешь остаться здесь с ним?
Мама вздохнула, поправила выбившуюся прядь волос и посмотрела куда‑то вдаль, за ограду сада, где виднелись верхушки кипарисов.
  
— А ты? Школа? Мои первоклашки?
— Не поверишь, но тут тоже есть школа и первоклашки, — я улыбнулась. — А ещё красивый разведенный мужчина, который любит тебя всю жизнь.
— А ты? Сама будешь там жить?
— Мам, мне не пять лет, — я встала, расправила плечи. — Буду сама. А может, вообще переведусь в Краснодар в Кубанский университет. Буду жить в общежитии, а на выходные приезжать к вам сюда. А квартиру нашу в Выборге можно сдавать.
— Было бы чудесно… — тихо сказала мама, и в её глазах заблестели слёзы.
В этот момент за спиной я неожиданно услышала голос дедушки:
— Да, внучка удивила, — он стоял у куста клематиса, сложив руки на груди.
Я повернулась. Он смотрел на меня, а в глазах столько боли и в то же время надежды, и застывшие слёзы.
— Умнее нас всех оказалась. Всё порешала, — его голос дрогнул.
— А ты сомневался? — я улыбнулась, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Я ещё винодельню твою возглавлю. Только дочитаю De l'œnologie à la viticulture.
Все рассмеялись — мама, дедушка и я. Я впервые за свои девятнадцать лет подошла и обняла дедушку. Его пиджак пах духами, табаком и выпечкой ( наверное, бабушка снова готовит пирог). И неожиданно для себя я разревелась — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.
Дедушка осторожно погладил меня по спине:
— Ну‑ну, всё хорошо, внученька.
Я отстранилась, вытерла слёзы рукой:
— Как всё просто иногда кажется в жизни, — прошептала я.
Мама подошла, обняла нас обоих:
— Может, и не так сложно, как мы думали. Главное — быть честными друг с другом.
В этот момент я подумала о Роме. Мне нужно с ним поговорить. Но, наверное, на сегодня уже эмоций мне достаточно.
Вечером мама с Егором уехали в город — он сказал, что хочет показать ей местный променад, который недавно отремонтировали. Я проводила их взглядом: мама смеялась, а Егор что‑то оживлённо рассказывал, жестикулируя. В груди потеплело от радости за них.
Бабушка с дедушкой пили чай в саду, а я, вернувшись в дом, выбрала себе новую книгу на вечер — толстый том в потрёпанной обложке, детектив Агаты Кристи в оригинале. «Что ж, — подумала я, — идеальное чтение для вечера, когда голова полна мыслей».
Решила принять душ. Тёплая вода струилась по плечам, смывая остатки напряжения дня. Я закрыла глаза, позволяя каплям барабанить по спине, и снова мысленно вернулась к Роме. Как он сейчас? О чём думает? Помнит ли вообще обо мне?
Вытерлась мягким махровым полотенцем, надела любимую майку и шорты для сна — светло‑голубые, с едва заметным узором в виде морских звёзд. Запах геля для душа с ароматом грейпфрута и бергамота ещё держался на коже, смешиваясь с лёгким ароматом жасмина из открытого окна.
Я зашла в свою комнату и чуть не закричала: на моей кровати сидел Рома.
Он выглядел непривычно: без своей обычной самоуверенной улыбки, волосы слегка растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой, а взгляд был устремлён куда‑то в угол комнаты — словно он пытался собраться с мыслями.
— Что ты тут делаешь? — выдохнула я, прижимая руку к груди, где бешено застучало сердце.
  
Глава 18
 
Глава 18
— Что ты тут делаешь? — выдохнула я, прижимая руку к груди, где бешено застучало сердце.
Рома встал с кровати и медленно подошёл ко мне — так близко, что я уловила знакомый запах его одеколона, смешанный с лёгким ароматом вечернего ветра. Он остановился в шаге от меня, опустил глаза, будто подбирая слова.
— Лина, прости меня, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала такая искренняя боль, что у меня защемило в груди. — Я идиот… Оттолкнул тебя из‑за своих заморочек, из‑за страхов, которые сам себе напридумывал. Пофиг, сколько у нас времени на отношения и как долго они продлятся — я хочу быть с тобой. А дальше… будь что будет.
Я помолчала, вглядываясь в его лицо: в тени под глазами, в напряжённой линии губ, он ощутимо нервничал. В груди разливалась тёплая волна — облегчение и радость, смешанные с нежностью.
Улыбнувшись, я чуть качнула головой:
— Уговорил. Прощён. Так уж и быть.
Рома приблизился и осторожно притянул меня за плечи — не резко, не напористо, а так, будто боялся, что я отстранюсь.
— Что, и по коленке дашь погладить? — попытался он пошутить, но голос всё равно звучал серьёзно.
— А это ещё надо заслужить, — я слегка приподняла бровь, но не смогла сдержать улыбку.
— Не сомневайся во мне, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько решимости, что у меня перехватило дыхание. — Я накосячил. Но всё исправлю. Обещаю.
Он нежно поцеловал меня в уголок рта — легко, почти невесомо. Я закрыла глаза, чувствуя, как лед между нами тает, растворяется в этом прикосновении. Внутри разливалась такая лёгкость, будто с плеч свалилась огромная ноша — та самая, что давила на меня все эти дни.
Рома переместил одну руку мне на талию, а вторую — на затылок и прижался своими губами к моим: сначала просто, будто пробуя их на вкус и узнавая границы дозволенного. А потом он притянул меня ещё ближе и углубил поцелуй — неторопливо, но уверенно, так, что у меня перехватило дыхание.
Мир вокруг растворился: исчезли звуки дома, затихли далёкие голоса с улицы, померк свет вечернего солнца, пробивавшийся сквозь занавески. Остались только его губы, его тепло, его дыхание, смешивающееся с моим. Я обняла его за шею, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а внутри всё трепещет от восторга и освобождения.
Он слегка приподнял меня и посадил на письменный стол — так, что теперь наши лица оказались на одном уровне. Мы продолжали целоваться, забывая обо всём на свете. Его пальцы скользили по моей спине, вызывая волну дрожи, а я запустила руки в его волосы, притягивая его ещё ближе.
— Мечтал об этом с первого дня, как увидел тебя, — прошептал он между поцелуями, касаясь губами моей щеки, шеи, снова возвращаясь к губам. — А когда смотрели с тобой на звёзды на смотровой площадке, вообще чуть не свихнулся, сдерживаясь…
Я улыбнулась, на мгновение отстранившись, чтобы поймать его взгляд — тёмный, глубокий, полный нежности и страсти.
— Не надо больше сдерживаться, — выдохнула я ему в губы. — Я тоже этого хотела. Всё это время.
Рома замер на мгновение, словно впитывая мои слова, а затем поцеловал меня с новой силой — жадно, страстно, без остатка. Его руки скользили по моей спине, прижимали меня к нему так крепко, будто он боялся, что я исчезну. Я отвечала ему тем же — без страха, без оглядки, отдаваясь моменту целиком…
В этот миг дверь тихо скрипнула и открылась. На пороге моей комнаты показался удивлённый дедушка. Он замер, широко раскрыв глаза, и на секунду воцарилась оглушительная тишина.
Рома резко отстранился, но не отпустил меня — лишь слегка отодвинулся, всё ещё держа руку на моей талии. Я почувствовала, как вспыхнули щёки, но почему‑то не испытала стыда — только лёгкое смущение и… радость.
Дедушка моргнул, кашлянул в кулак и, к моему удивлению, усмехнулся:
— Ну что ж, — произнёс он негромко, — вижу, все Лисовские решили породниться со мной за один день. Но, молодые люди, имейте совесть: дом не резиновый, и стены у нас тонкие.
— Естественно, — Рома выпрямился, но мою руку не отпустил. Напротив, сжал чуть крепче. — Мы ведь теперь одна семья.
  
Дедушка хмыкнул, поставил корзину на комод у стены и скрестил руки на груди:
— Эй‑эй, — он поднял брови, шутливо погрозил пальцем. — Семья — это прекрасно. Но дай внучке хотя бы институт окончить.
Мы с Ромой переглянулись — и снова рассмеялись, уже вдвоём. Смех получился лёгким, звонким, освобождающим. В груди разливалось такое счастье, что казалось, оно вот‑вот выплеснется наружу, наполнит комнату, вырвется в открытое окно и разнесётся по всему саду.