Игра в обольщение

– Я купил это ради красоты, а не для обучения.
– Ну, это просто счастье, иначе у вас никогда бы не было сына.
Кэмерон снова рассмеялся, в нем бурлила настоящая радость.
Разве есть что-то более чувственное, чем наблюдать за очаровательной молодой женщиной, которая страницу за страницей просматривает эротические рисунки?
Эйнсли не строила из себя притворную скромницу, не посылала ему неприличные взгляды, используя рисунки в качестве обольщения. Она внимательно просматривала каждый рисунок, при этом ее щеки покрылись нежным румянцем, а грудь при каждом вздохе вздымалась в декольте.
  
– Их здесь нет, – разочарованно произнесла Эйнсли, поставив последний том на полку, и повернулась к Кэмерону.
– Рядом находится мой кабинет, – глотнув виски, сказал Кэмерон.
– Вы считаете, есть вероятность, что они там?
– А почему бы и нет?
От Кэмерона не укрылся вспыхнувший у нее на щеках румянец, пока она обдумывала, зачем Кэмерон приглашал любовницу в свой личный кабинет.
– Ну что ж, давайте осмотрим кабинет.
Кабинет не соединялся со спальней, поэтому Кэмерон провел ее по коридору к следующей двери, которую опять открыл своим ключом. Обычно он не запирал двери своих комнат, когда бывал в Килморгане, в этом не было необходимости. Но сегодня слишком много незнакомых людей приезжало и уезжало отсюда.
Эйнсли в смятении огляделась – в кабинете царил беспорядок. Это была личная комната Кэмерона, его убежище от суеты светской жизни, которую ему приходилось вести, будучи братом Харта и наследником титула.
Повсюду лежали газеты о скачках и книги о лошадях. В некоторых из них отдельные главы были написаны Кэмероном. В газетах она также заметила несколько статей за его подписью.
Везде висели любимые картины Кэма: изображения лошадей, с которыми он вырос, рисунки с его любимыми скаковыми лошадями и просто лошади, которых он любит. Большинство работ было выполнено Маком, хотя один набросок лошади в движении, с перекатывающимися мышцами и развевающимися гривами, сделал для него Дега, известный французский живописец.
Анджело был единственным, кому разрешалось заходить в кабинет, и он прекрасно знал, что здесь ничего нельзя трогать. Легкий слой пыли лежал на всем, но графин с виски и коробка для хранения сигар пополнялись регулярно, пепельницы были пустые и чистые, а случайный предмет одежды, обуви или снаряжения для верховой езды возвращался на свое законное место.
– Выпьешь? – предложил Кэмерон, взяв с подноса, где стоял графин с виски, чистый стакан. – От такой работы захочется пить.
Эйнсли с тревогой посмотрела на стакан. Кэмерон не сомневался: сейчас она напомнит ему, что леди не употребляют алкоголь.
– А почему бы и нет? – кивнула она. – Я предпочитаю с содовой. У вас есть содовая?
– Это – виски, изготовленный на заводе Маккензи. Харт умер бы от сердечного приступа, если бы кто-то разбавил его виски содовой. Либо чистый, либо вообще ничего.
– Ладно. – Эйнсли начала просматривать бумаги на столе. – Братья научили меня пить виски с содовой, но тогда мы не могли позволить себе виски Маккензи. Я почти слышу, с какой завистью вздыхает сейчас Стивен.
Когда Кэмерон наполнил стакан и поднес его Эйнсли, она уже сидела на полу, вокруг нее вздымалась гора ее атласных юбок, а рядом лежала стопка написанных от руки заметок. Она взяла стакан с виски и подняла на него оживленные серые глаза.
– За плодотворный поиск, – чокнулся с ней Кэмерон.
Эйнсли кивнула, сделала умелый глоток и продолжила раскладывать бумаги в аккуратные стопки.
– Нашла что-нибудь? – заглянул ей через плечо Кэмерон. Отсюда ему открывался великолепный вид на ложбинку между грудей, и он не торопился отвести взгляд.
Эйнсли молилась небесам, чтобы он не стоял так близко. Чулки, которые он надел для прогулки по сырому парку, обтягивали сильные мускулистые ноги, а край килта оказался на уровне глаз Эйнсли.
Она посмотрела на его ступни, большие и крепкие, в безукоризненно сшитых ботинках. К одному ботинку прилипла грязь. Толстая серая шерсть чулок облегала широкие лодыжки. Это были ноги гиганта.
Эйнсли не смогла удержаться, и ее взгляд заскользил выше по ноге Кэмерона, туда, где скрывались под килтом крепкие колени. От него исходило невероятное тепло, которое ощущали ее открытые плечи. Эйнсли ужасно замерзла в саду, но присутствие Кэмерона, совсем рядом, изгнало из тела озноб.
Она заставила себя продолжать разбирать бумаги. Здесь не было никакой эротики, только то, что касалось лошадей, скачек и результатов, истории и родословные жеребцов, записи о купле и продаже лошадей.
– А что это за Жасмин? – поинтересовалась Эйнсли, потому что эта кличка часто встречалась в бумагах.
– Молодая кобыла, которую я тренирую. Лошадь с большими перспективами.
Эйнсли подняла глаза, заметив шрам на внутренней поверхности бедра Кэмерона. Она заставила себя поднять глаза выше, к рубашке и шейному платку, узел которого он как раз расслаблял. Ее взору открылась крепкая загорелая шея, и она почувствовала сладостное волнение. Ей нравилось, когда у него расстегнут ворот.
– Это ваша лошадь? – спросила она, потому что от ее внимания не ускользнули горделивые нотки в его голосе.
– Еще нет. – Кэмерон снял шейный платок и небрежно бросил его на стол. – Проклятый владелец не продает мне ее.
– Почему?
– Потому что он презирает Маккензи. Он лишь позволяет мне тренировать ее, потому что сам не может с ней справиться, хотя кобыла прекрасная и может бежать, ей-богу, может. – Голос Кэмерона потеплел, это был голос человека, который говорит о своем сокровенном желании.
– Какой противный человек.
– И чертовски глупый, – насупил брови Кэмерон, потягивая виски. – Я хочу, чтобы эта лошадь стала моей, уж я бы относился к ней должным образом, если бы только мог заставить Пирсона проявить здравый смысл.
– Боже мой, вы говорите о лошади так, будто делаете предложение о браке.
– Никогда. Брак… Мне даже звук этого слова ненавистен, – пожал плечами Кэмерон. – Я допускаю, что приобретение лошади чем-то похоже на брак, но лошади не докучают так, как жены.
В его голосе звучали нотки отвращения.
– Я уверена, Изабелла была бы рада услышать вас сейчас, – небрежно бросила Эйнсли.
– Изабелла знает, что она зануда. Она наслаждается этим. Спроси у Мака.
Эйнсли улыбнулась, но поняла: его слова о браке были искренние. Именно так он и думал. Она отвела взгляд и продолжала быстро разбирать бумаги.
Эйнсли обнаружила массу свидетельств тому, что Кэмерон был развратным, читающим эротику, пьющим виски и сходящим с ума по лошадям джентльменом, но писем королевы не нашла. Она отложила в сторону последние бумаги, расправила юбки и встала. Твердая рука Кэмерона подхватила ее под локоть, помогая встать.
– Теперь я уже сомневаюсь, что миссис Чейз спрятала их здесь, – вздохнула Эйнсли. – Готова спорить, что письма не покидали ее дома в Эдинбурге, за исключением одного, которое она принесла, чтобы показать мне, что письма у нее. Она знала, что я попытаюсь отыскать их.
– Фретка. Такой маленький хорек, красивый и умный. Подходящая кличка для тебя. Сначала я подумал: мышь, увидев тебя на своем подоконнике, когда ты пряталась за шторами. Но теперь вижу: вовсе не мышь. У тебя глаза загораются, когда ты идешь по следу.
Эйнсли нравилась его полуулыбка, дразнящий блеск в глазах. Злость, вспыхнувшая в них при разговоре о браке, бесследно исчезла.
– Да вы, милорд, льстец. Неудивительно, что вас так любят дамы.
Кэмерон выдвинул ящик стола, который Эйнсли уже обыскала. Здесь лежали старые бумаги, которым было лет пятнадцать – двадцать. Кэмерон вывернул содержимое ящика на пол и заглянул внутрь.
  
– Насколько я помню, в этом ящике двойное дно. Давно я его не трогал, – сказал Кэмерон, всматриваясь в деревянную поверхность.
– Попробуйте этим. – Эйнсли протянула ему шпильку, которую вытащила из волос.
– А, профессиональный инструмент. – Кэмерон взял шпильку, вставил конец в небольшую выемку в углу и потянул на себя.