Иные

И за нее он требовал высокую цену: подчиниться, исполнять его прихоти. Может, даже стать его оружием. Раствориться в чужой воле, как сахар в стакане кипятка.
К счастью, оставался еще один человек. Пусть Макс и называл его врагом, он мог сказать ей правду.
Аня ворвалась в замок, сбежала по крутой винтовой лестнице, вдыхая гнилую сырость подземелья. Следователь Лихолетов — так он представился ей в кабинете, до удушья наполненном июльским солнцем, — сидел, сгорбившись, на каменных нарах. Аня подошла ближе. Из темноты клетки на нее уставились большие блестящие глаза.
  
— Будешь меня обвинять? — спросил Лихолетов настороженно. — Хочешь верь, хочешь нет, дело твое, но я бы ни за что не выстрелил в ребенка. Я ж не зверь какой. Мне жаль, что мальчик погиб.
— Я…
Аня запнулась, подбирая слова. Она до последнего не знала, как начнет этот разговор, как станет выпытывать правду. И совсем не ждала, что Лихолетов будет с ней вот таким: очень уставшим, раздраженным — и спокойным. Она снова почувствовала себя в кабинете следователя: даже сидя за решеткой, Лихолетов казался уверенным в себе.
И все-таки был с ней откровенным — но только с ней.
— Тогда, на допросе, ты говорил, что видел необъяснимое, но тебе не поверили, — осторожно начала Аня. — Но вчера ты сказал Максу другое, я все слышала.
— Стараюсь набить себе цену. — Лихолетов слабо улыбнулся.
— Расскажи, что именно ты видел.
Кажется, он даже растерялся от ее вопроса.
— В Мадриде?
Аня подошла ближе, вцепилась в прутья решетки. Требовательно повторила:
— Что. Ты. Видел?
Ей было нелегко выдержать его пытливый взгляд, но все-таки Лихолетов признался:
— Нойманна.
Как только он произнес это имя, его лицо вытянулось, а глаза стали такими, будто перед ним больше не было ни Ани, ни прутьев клетки. Только прошлое, накрепко отпечатанное в памяти.
— Мы обороняли город, Нойманн вошел в него с другими немцами. Он стоял прямо посреди площади. В маске — такой, чтобы усиливать звук… Но это точно был он. Я видел, как он убивал людей, моих друзей. Одного за другим — одним шепотом. Этот голос… — Лихолетов постучал себя пальцем по виску. — Он был вот здесь, прямо в голове. Все живое как будто покинуло меня — чувства, запахи, другие звуки. Даже страха не было. Остался только этот шепот, в пустоте. Я должен был убить себя, должен был. И я выстрелил.
Он громко цыкнул, и Аня вздрогнула.
— Но ты ведь живой, ты сказал, что не поддался…
Лихолетов поднял на нее глаза, полные смеха и искреннего удивления:
— Смолина, ты что, не поняла? Это была осечка. Обыкновенная осечка — вот что меня спасло. Я бы убил себя, если б не случай.
Он рассмеялся, и эхо покатилось по подземелью, дробясь о каменный потолок.
— Никакой я не особенный, не герой. Мне просто повезло… — Он вдруг посерьезнел и тихо добавил: — Или нет.
— Значит, — проговорила Аня, отступая на шаг, — ты не можешь ему сопротивляться. Но если это так…
— То я ему не нужен, — закончил за нее Лихолетов. Он откинулся на стену и прикрыл глаза. — Теперь ты все знаешь. Можешь сдать ему меня. А можешь помочь — и мне, и себе.
— Но как? — Аня растерянно огляделась, будто где-то здесь, прямо на гвозде, висела связка ключей от его клетки.
Лихолетов вдруг подскочил и припал к решетке, обхватил ее пальцы. Зашептал горячо и быстро:
— Помоги до него добраться, Ань. Просто дай мне этот чертов шанс, и я закончу то, что должен был сделать еще в Мадриде. Этот человек чудовище. Он использует детей и воспользуется тобой при первой же возможности, он…
— Ты врешь! — Вырвавшись, Аня отпрянула. — Хочешь, чтобы я тебе поверила после того, как вы меня пытали?! — Она сунула ему под нос запястье с меткой. — Вот, гляди! Ваша работа?!
Вместо ответа Лихолетов поднял руку, оголяя свое запястье: на нем бугрилась точно такая же буква М.
— Я не враг тебе, пойми это. Я пытался помочь тебе летом и попытаюсь сейчас — если ты мне позволишь. Но в одиночку с Нойманном я не справлюсь. Только ты можешь ему противостоять. На твоем месте я бы попытался.
Вдруг со стороны лестницы раздались гулкие шаги, и Лихолетов, поднеся палец к губам, замер, напряженно вслушиваясь. Шаги приближались, и вскоре Аня угадала их: чеканная поступь, крепкий каблук. Из полумрака под скудное освещение слухового окна вышла Катарина. В руке у нее поблескивал револьвер, глаза, растерянные после дневного света, искали нужную клетку. Наконец она заметила Аню и Лихолетова и улыбнулась, ничуть не удивленная.
— Пришла меня убить? — спросил ее Лихолетов.
Катарина, покосившись на Аню, ответила:
— Ich möchte Sie freilassen [1].
— Щедро, — усмехнулся Лихолетов. Немецкий он понимал гораздо лучше Ани.
— Ich lasse Sie und Anna frei. — Она кивнула на Аню. — Und im Gegenzug dafür lassen Sie mich und Neumann in Ruhe [2].
Аня почувствовала себя лишней. То же самое она испытывала всякий раз, когда видела Катарину наедине с Максом или слышала их тихую быструю речь, из которой не понимала ни слова. Заметив ее растерянность, Лихолетов поспешно перевел:
— Она хочет помочь нам бежать.
— Бежать? — Аня удивленно моргнула, обернувшись на Катарину, и замотала головой. — Нет-нет, я не могу бежать. Я должна защитить детей, Макс сказал… Я не могу их бросить.
— Макс сказал? — воскликнула Катарина по-русски и, громко фыркнув, закатила глаза. — Он отдаст их Канарису! Всех. И Эберхард выроет еще двадцать могил там, у леса. — Она махнула револьвером в сторону окна.
— Но Макс любит детей и хочет их защитить!..
— Я тоже так думала, — перебила Катарина. — Надеялась… Но оказалось, он просто продает их. Как оружие. Тренирует, а потом продает. Пока ты здесь, дети ему не нужны, потому что ты — более мощное оружие. Уйдешь — он оставит детей, чтобы они его защищали.
Каждое слово Катарины, холодное и взвешенное, летело, словно камень в стекло. Аня почти слышала, как звенит, рассыпаясь на осколки, образ Макса, который она себе выдумала. От звона голова, казалось, вот-вот лопнет. Это было невыносимо.
— Нет-нет, он их отпустит. Я с ним поговорю! — Оттолкнув Катарину, Аня бросилась к лестнице.
— Аня! — крикнул ей вслед Лихолетов, но она уже перепрыгивала через ступени.
Лестница кружила ее, мысли путались. В одну минуту ей казалось, что Катарина и Лихолетов специально сговорились настроить ее против Макса — чтобы поссорить, разлучить. Катарина — из ревности, Лихолетов — по партийному заданию. Потом она вспоминала целое кладбище детей, гордые улыбки над мертвым телом Боруха, адмирала Канариса, которого Макс даже не пытался остановить… Вот Макс убеждает ее, что дети счастливы в замке, — и вот Борух, который пытается сбежать через окно ее спальни. Если бы она тогда открыла ставни, если бы смогла…
Ноги сами привели ее во флигель. Днем он пустовал — дети, как обычно, сидели на занятиях. Аня прошла в комнату мальчиков, где вчера утром нашла Боруха. Его кровать, старая, с облупившейся краской, была аккуратно застелена свежими простынями. Никаких признаков того, что здесь лежал мертвый ребенок.
Белое покрывало прямо на ее глазах расцвело кровавым пятном — Аня пошатнулась, схватилась за изголовье, чтобы не упасть. Зажмурилась, чтобы прийти в себя, а когда открыла глаза, все было чисто. Нетронутая белизна белья, металл приятно холодит разгоряченную руку. На остатках краски было что-то выцарапано, а потом затерто острым лезвием. Аня пригляделась и разобрала имя. Friedrich. Кровать, на которой спал Борух, раньше принадлежала какому-то Фридриху.
Она сдавленно всхлипнула, вспомнив могилу — пустую, потому что Фридрих ушел на фронт. Если верить Катарине — не по своей воле: «Он просто продает их. Как оружие. Тренирует, а потом продает». Аня осмотрела всю кровать, перебрала постель, заглянула под матрас, но так и не нашла ни одного признака, что здесь спал Борух. От немецких детей остались имена на изголовьях, стенах и могильных камнях — от Боруха не осталось ничего, словно его никогда не существовало.