Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Б.Х. устремилась прямо ко мне, протягивая руку, которую я поцеловал. Мы оказались в центре внимания. Она сказала: «Мне нужно вам кое-что показать». Мы вышли из комнаты. Она направилась к двери, охраняемой высоким, очень черным нубийцем, тоже в белых панталонах, но с обнаженным торсом. Она повернула в замке ключ, и нубиец, навалившись мощным плечом на дверь, открыл ее перед нами. Мы вошли в личную галерею Б.Х. Там есть Фрагонар, Брак и даже Эль Греко. А еще этот ужасный мистификатор Сальвадор Дали, Мане, Кандинский. Я был потрясен. В ее собрании не только картины. Я видел рисунки Пикассо и наброски, сделанные, как она сказала, Хасаном Эль-Глауи, сыном паши Марракеша. Затем наступил кульминационный момент всего вечера. Б.Х. подвела меня к свободному месту на стене. «Сюда, — сказала она, — я хочу повесить то, что явится воплощением моего видения Марокко. В этом шедевре должна быть неуловимость — зримость и неосязаемость, откровенность и непостижимость, доступность и вместе с тем недосягаемость. Оно должно дразнить, как истина, которая ускользает, стоит протянуть к ней руку». Это не совсем ее слова, кое-какие из них принадлежали Ч.Б., а многие, кажется, вставлены мною. Закончила она так: «Я хочу, чтобы ваш рисунок стал частью моей коллекции». Это была продуманная атака. Я знал, что пора уступить. Продолжая ломаться, я рисковал наскучить просителям. И я кивнул, молча выразив свое согласие. Она вцепилась мне в бицепс. Мы зачарованно смотрели на пустую стену. «Чарльз обсудит с вами детали. Знайте, что вы просто осчастливили меня».
  
Остаток вечера был окутан хрустальной дымкой, словно я созерцал происходящее сквозь пляску бокалов из венецианского стекла. Это все из-за дикой крепости напитков. Когда я ночью уходил домой, — Б.Х., кстати, уже давным-давно покинула общество, — Ч.Б. отвел меня в сторонку и сказал, что я побудил миссис Хаттон проявить необычайную щедрость. «Она воздает должное гению. Я получил указание не торговаться, а просто вручить вам это». Это был чек на 1000 долларов. Он пообещал зайти утром и забрать рисунок. Итак, меня оценили в одну десятую золотых каминных часов фирмы «Ван Клееф и Арпельс».
23 декабря 1946 года, Танжер 
От Пилар по-прежнему нет вестей, я в отчаянии. Пытаюсь продвинуться в работе. Пытаюсь передать в красках то, что видел тогда, но ничего не получается. Казавшееся мне в тот день простым стало неимоверно сложным. Необходимо, чтобы П. вернулась и освежила мои тогдашние впечатления. Я разочаровался в светском обществе. Мне наскучили их аристократические замашки. После моего триумфа у Б.Х. меня буквально рвали на части, но теперь голодный зверь нашел новую пищу. Я получил свободу, но по-прежнему чувствую себя по горло в трясине.
7 марта 1947 года, Танжер 
Я не могу работать. Сижу перед семью оставшимися рисунками П. без единой мысли в голове. Я даже пробовал писать под воздействием мажуна. После первой попытки я очнулся с ощущением, что создал нечто великое, но обнаружил только семь холстов, замалеванных черной краской. Я повесил их в комнате с белыми стенами и стоял среди них в полном отчаянии.
25 июня 1947 года, Танжер 
Мне противна собственная ненасытность. Моя творческая несостоятельность породила потребность в бесконечном разнообразии. Я таскаюсь по борделям, выискиваю новых юношей и мгновенно теряю к ним интерес. Я яростно курю гашиш и целыми днями мотаюсь как флаг на изнуряющем юго-восточном ветру, упорно ломящемся в двери. Мои руки обессилели, мой пенис вял. Ночами я сижу в баре «Ла Map Чика» в окружении пьяных, развратников, идиотов и шлюх. Я разочаровался в мажуне, который лишь будит во мне старые кошмары — забрызганные кровью стены, груды трупов, грязь и кровь, куски плоти и белые кости крутятся у меня перед глазами.
1 июля 1947 года, Танжер 
После того как я явился пьяным на порог Р., он снова отправил меня в плаванье.
1 января 1948 года, Танжер 
Новый год. Он должен оказаться лучше, чем прошедший. Я все еще не могу взглянуть на чистый холст. Это первая запись с июля месяца. Мое физическое состояние улучшилось. Я подтянулся, но не способен избавиться от чувства одиночества. Я пытался найти П., даже съездил в Гранаду, но выяснил только, что ее дом продан и что семья переехала в Мадрид, никому не оставив адреса.
Мне не о чем писать. В продуваемых всеми ветрами chabolas нет и сотой доли того убожества, что заключено в моем ухоженном теле. Я выставил семь рисунков П. в надежде ощутить новый прилив вдохновения. Но добился противоположного.
Мне было позволено воспарить, мне была дарована редчайшая привилегия заглянуть в щелочку, и я прозрел истинную природу вещей, и спустился с этим знанием вниз, и приоткрыл его простым смертным. Но П. была моей проводницей, моей музой, а я ее потерял. Я больше не смогу творить. Мне уготован удел, которому подчиняются все, — есть, вкалывать, спать.
25 марта 1948 года, Танжер 
Я видел ее. На рынке неподалеку от Пти-Соко. Я видел ее. Поверх океана голов. Я видел ее. Да она ли это была?
1 апреля 1948 года, Танжер 
Неужели я дошел до такого отчаяния, что готов гоняться за призраком? Я обошел всех врачей в городе, спрашивая, не работает ли она у них. Ничего похожего. Р. хочет снова услать меня в море, чтобы я не грянулся оземь, как птица с тепловым ударом.
3 апреля 1948 года, Танжер 
Я вышел из дому — она мялась перед моей дверью. При виде ее мне пришлось схватиться за косяк, так как у меня подкосились ноги. Я предложил ей войти. Она молча проскользнула мимо меня в прихожую. Ее аромат наполнил мою грудь, и я понял, что спасен. Мальчик-слуга приготовил нам чай. Она не села, даже когда он поставил чашки на столик. Она погладила мальчишку по голове. Он мгновенно испарился, словно от дуновения ангела.
Я не знал, с чего начать. Ощущение было такое, будто я стоял, занеся руку над мольбертом и водя ею от угла к середке, от середки к краю, но не притрагиваясь к холсту кистью. Я часами проделывал это, и когда в конце концов решался коснуться белого-белого поля, на нем не оставалось никакого следа. На кисти не было краски. Вот так же все обстояло и сейчас. Я заставил себя заговорить.
Я: Я искал тебя в Гранаде… когда ты пропала.
Никакого ответа.
Я: Мне сказали, что твоя тетушка умерла, что твоя мать больна, и вы все переехали в Мадрид.
П.: Это правда.
Я: Никто не знал вашего адреса.
П.: А вот это неправда.
Молчание.
Я: Почему неправда?
П.: Потому что соседям было известно, где мы находимся. Отец сообщил им адрес. Только он просил не давать его человеку с вашими приметами, который приедет из Танжера и будет наводить справки о его дочери.
Я: Не понимаю.
П.: Он не хотел, чтобы я когда-нибудь с вами встретилась.
Я: Это из-за меня… я хочу сказать… из-за этих рисунков? Он узнал о них? О том, что вы мне позировали?..
П.: Нет. Это осталось между нами.
Я: Но тогда что же произошло? Понятия не имею, чем я мог ему так досадить. Мы всегда обсуждали только мою поясницу.
П.: Мой отец говорил по-арабски.
Я: Ну, конечно же, ведь он жил в Мелилье. Где ваш отец? Мне необходимо поговорить с ним.
П.: Он умер.
Я: Простите, мне очень жаль.
П.: Он умер через шесть месяцев после мамы.
Я: Вам пришлось много пережить…
П.: Восемнадцать скорбных месяцев. Они состарили и закалили меня.
Я: Вы выглядите так же, как и прежде. Ваше лицо нисколько не изменилось.
П.: Повторяю, мой отец говорил по-арабски, и поскольку он мог изъясняться на некоторых рифских диалектах, его попросили одно утро в неделю принимать бедняков, ютящихся на окраине города в chabolas. Американка, «La Rica», сеньора Хаттон выделяла деньги на лекарства и еду. Отец охотно согласился. К его удивлению, ему пришлось столкнуться не только с обычными болезнями голодающих людей, но и со множеством увечий. Отрезанными ушами, отрубленными пальцами, разорванными ноздрями. Отцу никак не удавалось выведать, откуда у них эти увечья, пока к нему на прием не пришла женщина, которая за неделю до этого приводила своего сына, лишившегося уха. Отец спросил ее о самочувствии мальчика и о том, почему все отказываются объяснять, что с ними приключилось. «Потому что это творят ваши люди», — ответила она. Отец был потрясен. Женщина рассказала ему, что юношам приходится воровать, потому что им надо кормить свои семьи, и что их за это так калечат, что многие умирают. Отец пришел в ужас и спросил, кто этим занимается. «Охранники складов».