Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Но все это могло подождать. После того как Хобден ушел, Пи-Джей с полчаса еще размышлял, оценивая сильные и слабые стороны его версии, и в конце концов решил, что она, скорее всего, достоверна. Даже в нынешнем мире, где теории заговоров возникают и расползаются по Сети быстрее, чем прыщи по лицу блогера, Пи-Джею не составило труда поверить в то, что кто-то в МИ-5 действительно состряпал весь этот Гранд-Гиньоль, и это вызывало даже некоторое уважение. Не столько битвы на невидимом фронте, сколько реалити-шоу в прямом эфире — вот путь к сердцу публики. А по эффекту реалистичности мало что может сравниться с реальным кровопролитием.
Он покамест не решил, как следует повести себя в данной ситуации. При всех зловещих прорицаниях Хобдена Пи-Джей полагал, что электорат все же способен отличить картинку правого движения, нарисованную правящим классом, от самопальной шайки, собранной на коленке в трущобах для малоимущих. К тому же, если следовать умозаключениям Хобдена, разницы в таком случае не было никакой: ультраправые при любом раскладе будут представлены кровожадными психами. А поскольку лично Пи-Джею было абсолютно все равно, что там грозило какому-то гражданину во втором (в лучшем случае) поколении, а также поскольку в один прекрасный день он надеется занять пост, на котором сильные спецслужбы станут его личным приоритетом номер один, все указывало на то, что сейчас не стоит совершать никаких телодвижений; он даже пальцем не шевельнет.
С другой стороны — фотография. Если только она существует. В обстановке конфиденциальности собственных размышлений не было смысла отрицать, что некогда эта фотография действительно существовала, однако можно ли было все еще говорить о ней как о чем-то существовавшем — это уже совсем другой вопрос, решение которого потребовало в свое время изрядных затрат, принятия довольно многочисленных обязательств и организации одного эпизода насилия; в итоге вопрос, теоретически, был тогда решен окончательно. Принимая во внимание, сколько времени прошло с тех пор, представлялось маловероятным, чтобы сохранился еще один экземпляр снимка, но даже если бы он как-то объявился, то навряд ли попал бы к Хобдену, так как других претендентов, куда более страстно желающих заполучить его, оказалось бы в достатке. Даже если оставить в стороне связи Хобдена среди ультраправых, его журналистская карьера была в равной степени примечательна как сенсационными разоблачениями политических махинаций, так и напыщенным высокомерием самого разоблачителя, и, до того как он превратился в изгоя, власти предержащие ходили вокруг него на цыпочках. Тот факт, что всего он явно не знал, указывал на маловероятность блефа с его стороны: будь у него хоть доля сомнения в том, что смерть Николаса Фроста во время одного из маршей Национального фронта была на самом деле чем-то иным, нежели тем, чем казалась, он обязательно упомянул бы об этом в разговоре. Значит, следует допустить, что фотография все-таки существует. А также и то, что она находится в распоряжении Хобдена. Какими последствиями это грозит в данной ситуации? Под «данной ситуацией» подразумевалась ситуация Пи-Джея. Что нужно делать?
Нужно латать прорехи. Он поднялся из-за стола и с извиняющимся видом помахал в сторону супруги, беззвучно артикулировав: «Телефон». Она подумает, это что-то касающееся ситуации с заложником, чем оно, разумеется, и было. Именно этим.
Себастьяна он нашел на лестничной площадке второго этажа, где тот сидел, глядя на пустынную улицу. Одним из прозвищ Себастьяна было «фактотум». Пи-Джею также приходилось слышать «мажордом», «ординарец» и даже «Бэтмен». Последнее, кстати, неплохо подходило. Правосудие в плаще. Темные делишки во имя высшего блага. Под «высшим благом», естественно, подразумевалось благо Пи-Джея.
Если фотография существует, то… Да, члену кабинета, безусловно, нужно следовать определенным правилам, но одно из них, фундаментальное, как раз и требовало ни в коем случае не допускать ситуации, когда тебе приставляют нож к горлу.
Когда-то власти предержащие ходили вокруг Хобдена на цыпочках. Сегодня его можно просто раскатать в лепешку. Но сначала необходимо залатать прорехи: пустить слушок, как и просил Хобден. Сам Пи-Джей не водил знакомств с личностями, обитающими на задворках общества, но в этом не было нужды. Для этого у него был ординарец.
— Себастьян, — сказал он, — вам предстоит сделать несколько звонков.
12
Тело Джеда Моди, освещенное тусклой лампочкой под потолком, так и лежало на межэтажной площадке. Не обращая на него внимания, Лэм поднялся к себе в кабинет, где первым делом повесил на место пробковую доску. Затем он отпер ящик стола и вытащил оттуда обувную коробку. В коробке лежал обернутый в тряпку «хеклер и кох». После краткого осмотра при свете чертежной лампы Лэм сунул оружие в карман плаща, отчего плащ несколько скособочился. Оставив коробку на столе, а лампу включенной, Лэм вернулся вниз.
— Где ствол? — спросил он.
— У меня, — отозвался Ривер.
Лэм протянул пухлую ладонь, и Ривер сдал оружие, которое тут же нырнуло Лэму в карман, причем Ривер заметил, что плащ странным образом вроде как стал сидеть чуть получше.
Лэм бросил взгляд на Моди:
— Значит, присматриваешь тут, да?
Мертвец не ответил.
С Лэмом во главе все покинули здание. Едва выйдя на улицу, Лэм закурил. На свежем воздухе облачко дыма выглядело почти белым.
— Кто еще на колесах?
На колесах оказалась Луиза Гай.
— Из вас двоих кто-то в состоянии сесть за руль?
— В состоянии.
— Тогда поедете за мной.
— Куда? — спросил Ривер.
— Ты со мной, — сказал ему Лэм, а остальным: — Рупель-стрит. Знаете?
— На южном берегу.
— В это время ночи?
— Шутки шутим? — поинтересовался Лэм.
— Что нам там предстоит? — спросил Ривер.
— Спасение Хасана Ахмеда, — ответил Лэм. — Героическое.
Ривер, Мин и Луиза переглянулись.
— Ну что, устраивает? Или у вас уже есть другие планы на вечер?
Других планов ни у кого не оказалось.
* * *Ларри, Мо и Керли.
Керли, Ларри и Мо.
Кто эти люди и зачем он им нужен?
«Нам насрать, кто ты такой».
Временами Хасану казалось, что он утратил способность думать. Что мыслей не осталось, только ощущения. Но это было не так: скорее, мысли его стали ощущениями и теперь бились и метались в голове, как плененные бабочки. Метались, порхали и не давались в руки, перелетая с одного на другое, а потом на третье, которое снова могло оказаться первым, хотя точно определить было нельзя, потому что он уже не мог вспомнить, что именно было первым. Был ли тому причиной страх, голод или одиночество, он не знал. Но любопытнее всего — с таким любопытством он прежде наблюдал бы за хлопотами муравья — было то, что он открыл в себе способность путешествовать во времени. Способность на ничтожную долю секунды переноситься из этого подвала в свое прошлое, туда, где все происходящее сейчас было невообразимо.
Он, например, вспомнил, как впервые спросил маму о человеке, чья фотография стояла у нее на прикроватном столике; о красивом человеке, явно военном, с прямым и решительным взглядом, устремленным в объектив, словно человек этот тоже знал секрет путешествий во времени и смотрел прямо в будущее, в то самое будущее, где дети, что пока еще не родились, станут разглядывать его фотографию и расспрашивать о нем.
— Это твой дядя Махмуд, — сказали ему.
Хасану тогда было лет пять или шесть.
— А где он сейчас? — спросил он.
— Он остался дома. В Пакистане.
Но для Хасана «дома» означало не в Пакистане. «Дома» означало там, где он живет; тот дом, где он просыпался по утрам и где жили его родители, и братья, и сестры; а еще та улица, на которой стоял этот дом; и тот город, частью которого была улица, и так далее. То, что для мамы «дома» означало нечто иное, привело его в замешательство. Как можно доверять словам, если одно и то же слово означает разные вещи для разных людей?