Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Я помогу тебе это осуществить.
— Этот танец мы уже отплясали, — сказал Радо и сам умилился ввернутому им обороту. — Дай-ка я попробую угадать. «Вы взяли не того парня», — произнес он с интонацией киношного копа.
— Это единственная причина, почему я пришел сюда безоружным. Сам подумай.
Радо подступил ко мне вплотную и приблизил лицо так, будто собирался меня облобызать. Посмотрел в глаза, затем спокойно положил руку мне на голову и с неожиданной силой, резко шибанул меня обо что-то — возможно, о каминную полку, — отчего я тут же вырубился.
  
Лучше б я в себя не приходил! Когда я очнулся, запястья по-прежнему были связаны за спиной, только теперь стягивавшие их веревки были перекинуты через крюк в потолке. После удара головой я все вокруг видел размытым, словно под водой. И от этого мне особенно трудно было сохранять равновесие. Я стоял на цыпочках на бортике какого-то небольшого ящика. Стоило спуститься ниже, и веревки натягивались, выворачивая мне плечи. Одно и так болело после стычки с Маркусом в музее. Всякий раз, как я терял равновесие, веревки дергали мне руки назад, выкручивая их из лопаток.
Алекс держал другой конец веревки и периодически ее подергивал, даже когда мне и так удавалось балансировать на ящике.
— Палестинское подвешивание, — с неизменной любезностью пояснил Радо, — она же дыба. Так Макиавелли подвешивали за его заговор против Медичи. А в тюрьме «Ханой Хилтон» это называлось «веревками» — думаю, именно с их помощью северные вьетнамцы лишили сенатора Маккейна возможности в полной мере работать руками.
Хуже пытки может быть только пытка с тягомотным выкручиванием рук. Как только мне удавалось соскользнуть в полубессознательное состояние и унестись в какое-нибудь чудесное местечко — где тихим студеным воскресным утром я спал, прижавшись к теплой попке Энни, — Радо врывался в мое видение с очередным доказательством своей широкой эрудиции.
К счастью, еще в больнице мне, чтобы облегчить страдания от ожогов, выдали какое-то сильнодействующее высокооктановое обезболивающее, и, уходя, я свистнул немного с собой. Без них я бы точно признался во всем, чего не совершал, и Радо бы меня прикончил. А так я просто чувствовал мучительную боль, когда у меня в плечах рвались мышцы с сухожилиями и кости вывихивались из суставов.
— Отличная работа, никаких следов, — прокомментировал Радо, — и притом почти парализует руки, надолго лишая их чувствительности.
Я даже почувствовал облегчение, когда он заткнулся, обходя меня сзади.
— Тебе нужен Генри, — выдавил я. — А Генри охотится за мной.
На сей раз Драгович показался передо мной с тонким и острым как бритва филейным ножом. Одну за другой он быстрыми ловкими движениями срезал пуговицы на моей рубашке и развел материю в стороны, обнажая грудь.
— То, что ты говоришь, не лишено смысла, — покивал Радо. — Но, как ты понимаешь, это требует подтверждения. Простое доверие, знаешь ли, не в моем стиле.
Холодным кончиком ножа он коснулся меня где-то в паре дюймов над пупком, наколол кожу.
— Ты слыхал о моем пристрастии к сердцам? — спросил он как бы невзначай.
— Да.
— Через грудную клетку к нему так просто не подберешься. — И он врезал в меня кулаком, точно в пустотелую дверь. — А вот если использовать метод подмечевидной перикардиотомии, как это называют медики, то можно в течение всего опыта держать жертву в сознании.
— Я предлагаю сделку, — выдохнул я. — Мы можем друг другу помочь.
— Посмотрим, — пожал плечами Радо и вогнал в меня нож.
Кожа возле лезвия мигом разошлась. Когда он натянул плоть двумя пальцами другой руки, нож оставил за собой аккуратно разрезанные края.
С Радо я провел долгую ночку. И это было лишь начало.
На следующий день, сияющим весенним утром, Радо и его исполнительные любимцы-сподручные подбросили меня до Калорамы, к особняку «Группы Дэвиса» на свидание с Генри. Кажется, именно с этого момента я и начал свою историю. Сердце, кстати, осталось при мне. Когда они высадили меня на улице, Алекс грозно качнул блеснувшим на солнце «зиг-зауэром». А на тот случай, если ствола мне недостаточно, Радо на заднем сиденье многозначительно утер салфеткой рот, якобы еще облизываясь по моему сердцу, — дескать, помни, парень, какова в игре ставка.
За углом они ждали, пока я дотащу свое израненное тело до конторы. «Группа Дэвиса» была закрыта по случаю выходных, и в здании был только Дэвис со своей «хунтой» — группой распределенных по всему особняку охранников, которых добропорядочный народ ни за что бы не увидел.
Маркус встретил меня у самого входа — со щербиной во рту в том месте, где приложил его мой отец. Я спрятал злорадную ухмылку. Он провел меня через пост охраны и заинтересованно оглядел, когда металлодетектор запикал возле моей груди. Меня обыскали, потом раздели, ища оружие и прослушку. Генри был слишком умен, чтобы подпустить к себе хоть какой ствол или электронный «жучок».
Обыскав карманы, Маркус выудил у меня два комплекта фальшивых корочек и нечто, о чем я и не догадывался: аккуратно сложенные чертежи дома, которые отец — до конца ловкий на руку парень — в больнице незаметно подсунул мне в карман.
Когда я снял рубашку, передернуло даже бывалого Маркуса. Под ней оказался разрез в четыре дюйма длиной, со сморщенной стальными скобками кожей. В «Белом орле» Радо не полез глубоко своим филейным ножиком, так что кровотечение быстро прекратилось после того, как серб взял то, что случилось под рукой, — а именно надежный свинглайновский степлер — и «сшил» края раны.
Неделька у меня выдалась долгая и весьма эксцентрическая, и когда я стянул одежду, мое тело от головы до пят явило живой реестр моих приключений: на руках ожоги после пожара в Министерстве юстиции, на лице ссадины после разбивания машины, на шее раздвоенный рубец от тазера. Подвешивание вывихнуло мне плечи. На груди пылал свежий след Драгомировой ручной работы. Уже заживающая, зашитая рана на бедре напоминала о той ночи, когда почти что на моих глазах Маркус расправился с Хаскинсом и Ириной, — казалось, это было год назад. Колено распухло — что-то с ним было не в порядке то ли после моих кувырканий в доме судьи, то ли после удара о дверцу «вольво».
Когда я вновь оделся, Маркус указал на потрепанный манильский конверт, что был у меня в руках, желая проверить и его.
— Сперва сделка, — возразил я. — И если я исчезну, содержимое будет предано огласке.
Шеф повел меня к кабинету Генри бетонными коридорами зоны безопасности — где-то здесь творил свои чудеса слежения здоровяк Джеральд. Наконец Маркус впустил меня в кабинет и стражником застыл у входа.
Дэвис усадил меня в дальнем конце стола для совещаний и повернулся к окну. Вашингтон раскинулся у наших ног. Я знал, о чем Генри хочет со мной сторговаться.
Он даст мне «все царства мира и славу их» — за мою душу. Это же так просто! Надо всего лишь отдаться в его руки, позволить ему меня купить — и весь кошмар окажется позади. Не надо бояться Радо с его острым филейным ножом, не надо тревожиться за безопасность Энни. И я получу все обратно: свой дом, деньги, респектабельный фасад, о котором столько грезил.
Генри желал сделки. Желал почувствовать, что снова подмял меня под свою пяту. И больше, чем какие-либо угрозы физической расправы, меня пугало то, что мне может не хватить сил устоять перед посулами Дэвиса, перед его давно отработанными приемами, которыми он медленно и незаметно подчинил себе весь город. Я боялся, что он обработает меня, что я стану выполнять все, что он мне велит, и что теперь, когда я узнал истинную цену честности — смерть отца и страдания Энни, — я, как и прочие, с радостью предпочту ему продаться.
  
Но я не должен был этого допустить. Мне предстояло сразить Генри его же оружием.
Дэвис наклонился надо мной:
— Одно твое слово — и все это закончится. Возвращайся к нам, Майк. Всего одно слово: да.
Генри видел во мне свое продолжение, едва ли не сына. И в то же время я знал, что он не позволит мне так просто ему сдаться. Я должен буду валяться в ногах, умоляя, чтобы меня взяли обратно. Исключение он сделает лишь для человека столь же увертливого, как он сам в свои молодые, ненасытные годы, для того, кто сумеет его переиграть.