Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Все ж таки шестнадцать лет не шутка, и они дали о себе знать. Эта его теперешняя лапша и постоянная нервозность. Он очень не любил, когда к нему кто-то прикасался. Перед любой дверью он на несколько мгновений замирал — и тут же усмехался: он-то привык ждать, пока кто-то перед ним откроет дверь.
По первости, когда мы заскакивали в какую-нибудь закусочную «Венди», отец просто ошалевал от обширного списка меню. Еще бы! Целых шестнадцать лет мужику по пунктам предписывали, что ему есть, когда просыпаться, когда ложиться спать, идти гулять, когда справлять нужду и бриться. Он уж и забыл, как можно что-то выбирать.
Когда кто-то при нем упоминал Сайнфелда [307] или предлагал «погуглить» или когда у кого-то в кармане вдруг начинал пиликать телефон, то при виде отцовской физиономии можно было с уверенностью сказать, что мужчина испытал серьезный культурный шок. Сперва отец отпускал по этому поводу какую-нибудь неуместную остроту, а потом пытался успокоить слегка охреневшую публику.
В тот день папаша попросил встретить его у работы, чтобы вместе поужинать, и был как-то уклончив в ответах, когда я попытался выяснить, куда мы с ним двинем. Я приехал. Машины у отца не было, поэтому он сидел на своей заправке как привязанный, хотя Картрайт и сказал ему, что, если удастся поставить на колеса старый «катлэсс», отец может им пользоваться сколько душе угодно.
Итак, он показывал мне, куда ехать. Путь занял с полчаса, и я все гадал, куда же мы едем, пока не узнал это место. Вот как! Этот тип пытался захомутать меня старой песней о маме. Классический, конечно, способ — однако, пытаясь меня растопить, выбрал он все же наихудшее средство. Когда мы уже подъезжали к нужному месту, я хотел было ему об этом сказать, но мне не хватило духу.
Я подкатил к группе красно-кирпичных зданий Старого города в Ферфаксе. Да, это он — чудеснейший итальянский ресторан «Сальс». Самое потрясающее местечко в моей жизни! Последний раз я там угощался в десятилетнем возрасте. И дело тут было даже не в еде — это было именно то место, куда отправлялась наша семья всякий раз, как выпадала возможность тряхнуть кошельком. Еще когда мать с отцом ходили на свидания, они неизменно отправлялись поужинать в «Сальс». Когда мы с братом были маленькими, нас тоже туда брали. За столиком родители пускались в ностальгические воспоминания о поре ухаживаний и даже исполняли пару танцев вдоль барной стойки, немало смущая своих чад. Мы с Джеком уписывали чесночный хлеб, а родители все витали в своем собственном мире, смеясь, словно юнцы, то вдруг закручиваясь, то откидываясь в наклоне, но больше всего прижавшись друг к другу, и мама клала голову папе на плечо.
Когда-то это было наше любимое место… Теперь здесь устроили собачий салон и кофейню «Старбакс».
Отец вылез из машины и подошел к тому месту, где некогда был итальянский ресторан. Я стоял невдалеке на тротуаре и думал, что отцу сейчас сделается плохо. При виде его у меня и у самого комок к горлу подкатил.
Я понял, что если сейчас же оттуда не уберусь, то сам, чего доброго, устрою фонтан слез.
— Ты в порядке, пап?
Ответа не последовало. Я хотел было обнять его, но побоялся снова взбудоражить и решил просто малость подождать.
— Пап…
— Все хорошо, Майк.
— Поехали в другое место. На Двадцать девятой улице есть приличная мясная кухня.
— Нет, — мотнул он головой, часто и тяжело дыша, словно его только что отметелили до полусознания.
— Пожалуйста. Я…
— Мне некогда, Майк. Надо вернуться к десяти. — Он вздохнул, покачал головой, потом невесело усмехнулся. — Ты не поверишь — я соблюдаю комендантский час. Это одно из условий моего досрочного освобождения. Я должен позвонить их роботу с домашнего телефона.
— Но тебе надо поесть, пап.
С минуту он потирал ладонью отросшую за день щетину.
— И хрен с ними, — решил он. — Хочешь, поедем в «Костко»?
Пару минут спустя мы очутились за двумя составленными металлическими столиками в огромном, залитом светом складском ангаре. Услышав, что отец хочет здесь перекусить, я сперва решил, что ослышался, но все, чего он хотел и на что имел время, — это пара итальянских колбасок с перцами и луком (что, кстати сказать, оказалось чертовски вкусно!) да стакан колы. В меню у них было всего четыре пункта, и для отца это было гораздо удобнее.
Потом мы пошли прогуляться между стеллажами с товарами — и я все пытался понять, что же задумал этот старый черт.
— Как здорово здесь… — наконец выдал он. На лице у него разлилась такая благоговейная улыбка, как у человека, впервые в своей жизни посетившего Большой каньон.
Потихоньку я кое-что начал понимать. Оплата за тюремные работы — если, конечно, удавалось попасть на те, за которые платят, — начиналась с двенадцати центов в час. А тюбик зубной пасты в тюремной лавке стоил пять баксов, к тому же, чтобы этот тюбик получить, надо было сперва заполнить специальную форму, а потом еще неделю ждать. Так что для отца этот «Костко», [308] с его дешевым шиком и кричащими детишками, с убойными тележками в руках домохозяек, был попросту раем.
Мы немного поболтали, обходя стойку с заморозками. Отец сейчас пытался сдать экзамены, чтобы получить сертификат профессионального бухгалтера. Он постоянно с блеском выполнял практические тесты — однако человека, осужденного за мошенничество, к такого рода деятельности просто не допустят. Должны пройти годы, прежде чем наступит «полное восстановление в правах», и все это время его будут всячески мурыжить. Впрочем, отца это ничуть не беспокоило, он собирался упрямо продираться своим тернистым путем.
Теперь он намеревался записаться в библиотеку, рассчитывая раздобыть нужные ему справочники с координатами государственных бухгалтерских служб, чтобы начать осаждать их звонками и письмами. Но на библиотечные поиски ушел бы целый день, которого в его распоряжении не было. Жизнь отца напоминала горку палочек при игре в бирюльки: когда одна крохотная палочка держит другую и сама придавливается предыдущей — и так до полной неразберихи.
— Пап, ты ж можешь найти их в интернете.
Отец с недоумением покосился на меня:
— Через компьютер?
— Ну да. Через интернет.
— Мне надо приделать интернет к компьютеру?
Я невольно скривился:
— Ну, типа да.
Это было все равно что объяснять слепому цветовую гамму — хотя, в принципе, я мог преподать ему начатки компьютерных знаний. Я сказал, что дам ему попользоваться своим стареньким ноутбуком.
— Тебе еще что-нибудь надо, пока мы здесь? — спросил я. — Затоваривайся. Может, что-нибудь кроме лапши?
Я думал, что отчасти это и была причина нашего сюда визита, но тотчас заметил, как уязвил его гордость, предложив ему подачку. Отец проглотил мои слова, только немного помрачнел.
— Нет, — ответил он, — у меня все есть. Ты и так делаешь больше, чем от тебя требуется, Майк. Но все равно спасибо.
Он взглянул на мои часы:
— Двину-ка я обратно. Пожалуй, надо даже поторопиться.
Когда мы вернулись к трейлеру, отец завел меня внутрь и вручил конверт. Там была тысяча долларов — несколько двадцаток и десяток, но в основном совсем уж замызганные пятерки и сколько-то бумажек по одному баксу.
— Я хочу возместить те деньги, что ты занимал для мамы, — сказал он. — Черт меня попутал связаться с этими акулами Креншоу. Пусть тебя это больше не коснется.
— Забери, — протянул я ему обратно конверт, но отец его не взял. — Я уже расплатился.
— Расплатился?
— Ну да.
— И на какой срок?
— Навсегда. Я расплатился сполна, со всеми долгами.
— А как же твоя учеба? Тебе об этом следовало в первую очередь подумать.
— Все оплачено. Прибереги деньги, отец, — положил я конверт на облезлую фанерную столешницу.
Я не хотел из-за этого заводиться, да и вообще не желал касаться этой темы. Я просто хотел оставить все прошлое позади. Но этот его конверт, и то, как он говорил о маминой болезни, и то, что он полагал, будто даст деньги и все сразу станет расчудесно, — все это вывело меня из равновесия. Потому что всякий раз, как он заикался о маме, я вспоминал ее и представлял такой, какой мне нравилось ее помнить, — с озорными искорками в глазах, когда она готовилась произнести какую-то шутку. Но как я ни старался задержать в себе этот ее радостный образ, вскоре щеки проваливались, кожа становилась бескровно-бледной. И в итоге я вспоминал маму уже в последние ее дни — и эти леденящие душу хрипы из груди, и восковое лицо, и ее затуманенное морфием сознание, и то, как она иногда называла меня отцовским именем, а иногда спрашивала, кто я такой и какого черта делаю в ее комнате.