Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— А девушку, однако, из квартиры не отослал, да? — сказал Рамирес.
— Я же не думал, что они убивать меня придут, — сказал Калека. — Речь-то всего о поставках шла, но все-таки я нервничал и принял кое-какие меры. Эх, угораздило ж меня Хулию прочь не отослать!
— Так что произошло-то?
— Один мой клиент стукнул на меня, — сказал Калека. — Донес русским, что я итальянский товар распространяю.
  
— Ага! — воскликнул Рамирес. — Вот теперь картина прояснилась. Это Карлос Пуэрта донес-то?
— Как вы узнали?
— Загребли его по другому, похожему делу, — сказал Фалькон. — Он и описал нам русского. Он был там рядом с твоим домом и кое-что видел.
— А-а, сволочь! Все еще сохнет по Хулии! С наркотиков не слезает, дозу все увеличивает, а денежки-то тю-тю!
— Вот русские и купили его задешево, — сказал Рамирес. — Нет больше Пуэрты. Сам себя порешил сегодня утром. Доволен?
— Joder, — сказал Калека, низко наклонив голову.
— Нам нужен Никита Соколов, — сказал Фалькон. — Как ты на него выходил?
— Звонил Мигелю, кубинцу. По-другому — никак.
— Знаешь, как обложить русского медведя? — осведомился Рамирес.
Калека мотнул головой.
— Да мы, миленький ты мой, тебя медом вымажем, привяжем на солнышке и подождем, когда Никита Соколов сам к тебе прилипнет!
Калека перевел взгляд с Рамиреса на Фалькона, надеясь, что тот проявит большее дружелюбие.
— Когда мы задержим Соколова, — проговорил более мирно настроенный Фалькон, — ты его опознаешь.
— Шутите!
— Либо это, либо медовое обертывание, — предупредил Рамирес.
— Ты разве не хочешь, чтобы был пойман убийца Хулии? — спросил Фалькон.
Калека понурился и, уставившись в днище машины, кивнул.
Без четверти пять Фалькон подъехал к главной площади Осуны, необычного вида городка, чьи окраины выглядели весьма убого, но за низкими глинобитными белеными домиками которого вдруг открывались глазу роскошные особняки XVI века — времени, когда богатство Нового Света стало проникать и в глубинку Андалузии.
На главной площади в тени рослых пальм приютились бары и старые, еще 20-х годов, казино. Якоб приехал раньше, и Фалькон еще издалека увидел его сидящим в одиночестве за выносным столиком кафе с чашечкой черного кофе и стаканом воды. Он курил и выглядел вполне безмятежным, совсем не таким, каким казался во время двух предыдущих их встреч.
После обычного обмена шутливыми приветствиями Фалькон присел к нему за круглый металлический столик и заказал себе пива и рыбы, а позже кофе.
— Ты, кажется, успокоился немного, — сказал он.
— Я прошел очередную проверку на лояльность, — ответил Якоб, — а насчет Абдуллы МИБГ решила, что он еще не созрел, нуждается в дальнейшей тренировке. Его командир взвода считает, что он еще не приобрел достаточно твердости, но терять будущего бойца с таким потенциалом из-за плохой выучки они не намерены и собираются не посылать его на задания еще с полгода, если не больше.
— Значит, твоя тактика оказалась правильной.
— С радикалами это вечная история. Каждый не выказывающий особого рвения попадает у них под подозрение.
— А тебя они станут посылать на задания, когда сочтут готовым его?
— Не знаю. Говорят, что будут, но разве можно быть уверенным? Эти люди — трудная публика, — сказал Якоб. — Так или иначе, мою проблему это не решает. Я потерял сына, ставшего радикалом-исламистом. Немного спасает положение лишь то, что пока что его не убьют.
— Таким образом, мы получили время, — сказал Фалькон.
— И чем нам поможет время? Думаешь, я смогу заставить его изменить взгляды? И даже если бы это оказалось возможным, что дальше? Прятать его всю жизнь? Или самому прятаться? Нет, Хавьер, ты боишься смотреть правде в глаза. А я за последнюю неделю одно понял — что это на всю жизнь. Почему я и мучился так. Но мыслил я узко и не заглядывал далеко. Зрение застилал ужас от сознания того, что Абдуллу втянули в эту кошмарную организацию. Но все это было потому, что мыслил я, как мыслят европейцы, по-дурацки мыслил, любительски. Обманывал себя тем, что выход все-таки есть. А теперь я понял, что это безнадежно, что выхода нет никакого, и мыслю масштабнее. Не годами оперирую, а десятилетиями. Мой западный образ мыслей всегда толкал меня к вере, если использовать выражение американцев, в «быстрый ремонт». «Быстрый ремонт», конечно, возможен, только он недолговечен — все равно сломается. И вот теперь я вновь склоняюсь к арабской ментальности и учусь искусству терпения. И цель моя теперь иная. Я сокрушу их в конечном счете, но… потом.
— Ну а как насчет сиюминутной проблемы с твоим саудовским другом Файзалем?
— Да, мне надо поблагодарить тебя за сдержанность и такт, которые ты проявил в разговоре с англичанами, — сказал Якоб.
— Они очень давили на меня, — признался Фалькон. — Даже Марка Флауэрса привлекли.
— Держись от него подальше. Это человек с гнильцой.
— Так расскажи мне, как обстоит дело с Файзалем.
— Это тоже стало частью проверки. Для этого МИБГ и послала меня в Лондон. Хотела проверить, насколько можно мне доверять, — сказал Якоб. — Ведь они абсолютно убеждены, в частности, в том, что европейцы слабохарактерны и излишне мягки.
— Мягки, то есть легко поддаются чувствам?
— Они считают, что современные европейцы шатки в понимании долга и плохо его выполняют. Это приписывается влиянию упаднической культуры, превыше всего ценящей деньги, любовь и семейные ценности и приучающей ради них жертвовать всем и даже идти на предательство, забывать о религии, патриотизме, морали и политике. Западный человек в их представлении — это жертва собственного эгоизма. Вот они и хотели проверить, что значат для меня и сколько весят на внутренних моих весах привязанность к сыну и любовнику в сравнении с тем, что они считают действительно важным для мужчины.
— И какие такие открытия тут могли быть? — удивился Фалькон.
— Они заставили меня много думать, — сказал Якоб. — Проверка оказалась унизительной и в то же время словно встряхнула меня.
Прибыла еда. Официант поставил на стол рыбу с жареной картошкой, салат, хлеб и бокал пива.
— Ты, кажется, под впечатлением, Хавьер, — сказал Якоб. — Я расстроил тебя?
— Если мы превратились в слабаков и, как ты сказал, пренебрегаем долгом, утратили истинные ценности, зачем же ты ведешь борьбу на нашей стороне? За что ты сражаешься?
— Хороший вопрос. Каждый солдат должен знать, за что он сражается, — сказал Якоб. — Прежде, до того как я ввязался в драку, я думал, что это знаю. Но теперь, когда я в гуще битвы и вижу ее как бы изнутри, я больше думаю, против чего я воюю. Это не Саддам Хусейн и не Усама бен Ладен. И тот и другой — это теперь не более чем фантомы. Но как отнестись к тому, чем пытался вытеснить этих чудовищ Буш, к западной идеологии? И, наблюдая юношей, взрывающих себя, убивающих собратьев своих мусульман во имя глубоких своих убеждений, я задаюсь вопросом: за свободу и демократию ли я воюю?
— Разве это не входит в понятие «западная идеология»?
— Знаешь, за что обычно идут в бой солдаты? — продолжал Якоб. — Друг за друга. За своих товарищей по взводу. За свободу слова они в атаку не пойдут, не станут штурмовать вражеские высоты.
— Ну а ты? — возразил Фалькон. — Ты же даже не во взводе.
— У меня есть только кучка близких мне людей. И я отдаю себе отчет в том, что в этом отношении я европеец. Идеология порождает фанатиков, а фанатики соревнуются друг с другом в фанатизме, пока не испаряется вся чистота их первоначальных идей, — сказал Якоб. — Фанатики причинили мне боль, отняв у меня самое дорогое, и я призову их к ответу. Теперь я знаю, кто мой враг. Я имел возможность убедиться в их ограниченности, знаю их планы на будущее, слышал изложение их взглядов и понимаю всю неумолимую жестокость их идеологии. Я был свидетелем их жестокости и, заразившись ею, теперь хочу действовать так же жестоко.
  
Фалькон прикончил еду, выпил пиво. Речь Якоба словно обесценивала каждое его действие, обнаруживая его банальность. Подошедший официант принес кофе и стакан воды, убрал грязную посуду и объедки.