Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Нам удалось-таки заполучить информатора, близко знающего Леонида Ревника, — сказал Диас. — Это двадцатипятилетняя женщина, жительница Малаги.
— И к тому же чудо как хороша, разрази ее гром! — подхватил Кортес. — Такая могла бы шутя знаменитого футболиста подцепить или какую-нибудь звезду и горя бы не знала, но эта дура набитая ничего лучше не придумала, как связаться с гангстером по имени Виктор Беленький.
  
— Я уже слышал это имя, — сказал Фалькон, вспомнив свой разговор с Пабло из НРЦ. — Он правая рука Ревника и возглавляет каждое строительство в Коста-дель-Соль. С чего бы этой девушке доносить на него?
— Мы только начали ее разрабатывать, — пояснил Кортес. — В прошлом месяце мы застукали ее братца в компании каких-то остолопов на яхте с семьюстами килограммами гашиша. А это паренек, который в тюрьме строгого режима долго не протянет.
— А имя у этой девушки имеется?
— Пока что мы зовем ее просто Кармен, — сказал Диас.
Свет над входной дверью его дома на улице Байлен не горел. Дав задний ход, он поставил машину прямо на булыжники в апельсиновой рощице.
Спотыкаясь, он направился к двери и почувствовал мгновенный приступ страха, когда из темноты вынырнула фигура и кто-то крепко ухватил его за плечо.
— Спокойно, Хавьер, — сказал Марк Флауэрс. — Выпивал, поди?
— Выпил бокала два пива, — отвечал Фалькон, — но видать, мне этого мало — я прямо вздрогнул, когда ты подошел.
— Крадучись, как вор. Возник словно ниоткуда, из темноты.
— Для встречи со мной.
— Ну так или иначе, но я здесь. Может, войдем?
Фалькон никогда не знал, как ему разговаривать с Марком Флауэрсом и что тот думает о нем, но Марку это-то и нравилось: он любил казаться загадочным. Какой смысл числиться ответственным по связям с общественностью в американском консульстве в Севилье, если все кому не лень будут знать, что на самом-то деле ты оперативный работник ЦРУ и шлешь донесения в Мадрид?
Флауэрс был импозантным пятидесятичетырехлетним мужчиной, неоднократно женившимся и разводившимся. В последние годы шевелюра его стала катастрофически редеть, отчего он прибегал к зачесу. Он был бы седым, если бы не красился, а вдобавок Фалькон подозревал Флауэрса в том, что во время одного из длительных своих отпусков, которые тот проводил в Штатах, он сделал себе пластическую операцию, убрав морщины в уголках глаз и складки на шее.
— Ты что, в трауре, Марк? — спросил Фалькон, внезапно догадавшись, почему не сразу разглядел Флауэрса в темноте: тот был одет во все черное.
— Это я чтобы казаться стройнее, — сказал Флауэрс, поправляя свою черную рубашку с короткими рукавами, чуть вздернутую на округлившемся животе. — Вот погоди — доживешь до моих лет и моего веса, тоже будешь хитрить и думать о фигуре.
Они вошли в патио. Бронзовый мальчик отражался в гладкой как зеркало воде фонтана.
— Посидим? — предложил Фалькон. — Ты, наверно, не прочь выпить виски, если, как я надеюсь, не голоден.
— Ты же меня знаешь, Хавьер. После шести тридцати я не ем.
— Так «Гленливет»?
— Приятное разнообразие после твоей всегдашней бурды.
— Как тебе известно, я слетал в Лондон, — сказал Фалькон, — и, по обыкновению, думал о тебе.
— Со льдом. Разбавлять не надо, — сказал Флауэрс.
Фалькон отправился на кухню и вернулся с напитками. Себе он налил холодного пива. Прихватил маслин и вазочку с чипсами.
— Трудные дни у меня в последнее время, — сказал Фалькон, передавая Флауэрсу стакан. — Голова кругом, не пойму, на каком я свете. Кстати, который час?
Флауэрс хотел было взглянуть на часы; но вспомнил:
— А-а, не поймаешь меня! Не так-то это просто, Хавьер.
Это была их старая привычная шутка, родившаяся в день, когда Фалькон заметил, как горделиво, всем напоказ, поглядывает Флауэрс на свои часы фирмы «Патек Филип». Фалькон даже не сразу понял причину его гордости, пока не увидел рекламу этих часов в журнале, который пролистывал в самолете. Там же была указана и цена — 19 500 евро! Он не преминул обсудить это с Флауэрсом, на что тот сказал: «Такими часами, как «Патек Филип», не владеют, их просто хранят и лелеют для передачи наследникам». Позднее Фалькон выяснил, что ответ Флауэрса точь-в-точь повторял фразу из рекламного каталога, и это послужило ему поводом для бесконечных шуток и издевательств. Дразнил он Флауэрса, в частности, и из желания расслабиться в разговоре с человеком, которому не вполне доверял.
— Трудные дни, — сказал Флауэрс, ставя стакан на стол, — это в Лондоне?
— И здесь тоже.
— Что же такого трудного здесь?
— Младшего сына Консуэло похитили в субботу, когда я был в Лондоне.
Флауэрс кивнул. Он был в курсе. Это означало, что он общался с НРЦ.
— Сочувствую, — сказал он. — Нелегко тебе приходится. Из-за чего, собственно, весь сыр-бор, а, Хавьер? Как ты думаешь?
Фалькон стал скучно перечислять факты — историю Марисы Морено и звонки с угрозами, исходящие от русских. Флауэрс заинтересовался участием русских, и Фалькон начал с самого начала — с автокатастрофы, в которую попала машина Лукьянова, с денег, дисков и записанных на них сцен с участием сестры Марисы Маргариты и всего, что удалось выяснить Феррере.
— Неплохо поработали полицейские.
— У меня отличная команда. Не гнушаются работой, даже и сверхурочной, — только так и можно нащупать лазейку, — сказал Фалькон. — Тебе, наверно, покажется любопытным присутствие на дисках одного персонажа.
— Только не говори мне, что это кто-то из американского консульства. Я каждый день общаюсь с ними с глазу на глаз.
— Это некий Хуан Вальверде.
Но похоже, Флауэрс никогда о таком не слышал.
— По-твоему, я должен знать это имя? Если это известный футболист, то тут я пас.
— Помнишь корпорацию, которую ты изучал по моей просьбе еще в июне?
— «Ай-4-ай-ти»? Та, которой владеют Кортленд Фалленбах и Морган Хэвилленд?
— Хуан Вальверде — исполнительный директор их европейского филиала, — сказал Фалькон. — Не знаешь случайно, не собираются они вкладывать деньги в Севилье или Южной Испании?
— Вся моя информация о них исчерпывалась концом июня, — сказал Флауэрс. — Дальше я в их дела не заглядывал.
— Но там есть и еще один тип, о котором ты, несомненно, слышал.
— Ну-ка, ну-ка!
— Чарльз Таггарт.
— Это что, тот проштрафившийся проповедник?
— Он у них консультантом.
— По каким вопросам? — удивился Флауэрс.
— По вопросам религии, конечно, — сказал Фалькон, и оба рассмеялись. — Наверное, прийтись ко двору у них может только раскаявшийся грешник, вновь обратившийся к праведной жизни.
— Грешник есть грешник, — сказал Флауэрс. — Раз согрешил, с грехом и останешься. Не верю я во всю эту лабуду с раскаянием и искуплением: исповедуйся во грехах, очистись, а потом давай греши по новой. Только работы церкви задают.
— А со своими грехами как ты обходишься, а, Марк?
— Держу их при себе, — сказал Флауэрс. — Начать мне перечислять их — священник состарится, слушая, да и мне с места не сойти лет сто.
— Что же тебя держало все эти годы? — удивился Фалькон. — Надо большой уверенностью обладать, чтобы вести себя столь аморально.
— Уж такая наша шпионская доля, — сказал Флауэрс.
Они выпили. Флауэрс с наслаждением вдыхал густую ночную прохладу и позвякивал льдом в стакане.
— А насчет Лондона, — сказал Флауэрс, — знаешь, как все было? Мне позвонил мой мадридский начальник и сказал, что ты курируешь предателя и что британцы… как говорится, писают кипятком. Емкое выражение. Я ему: «Как такое может быть, если агент — предатель? Если он скурвился, то о каком курировании может идти речь?» Что происходит, Хавьер?
  
— Один мой агент…
— Чтобы не путаться, будем звать его Якоб, — сказал Флауэрс. — К тому же это твой единственный агент.
— Якоб испытывает сильное давление.
— Чего же другого мог он ожидать при его работе? — воскликнул Флауэрс. — Да и все мы так или иначе испытываем давление, так уж повелось испокон веков, с тех самых пор, как человек ощутил потребность выжить, продлить свой род, с тех пор как первая троглодитка, увидев, как дрыхнет в пещере ее мужчина, решила, что пора ему встать и поохотиться. Давление — это величина постоянная. Это как сила земного притяжения — без него мы лишь парили бы бесцельно и бессмысленно.