Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Марти, — осторожно заговорил Фалькон, и Крагмэн стремительно обернулся к нему. — Вы заслуживаете ответов, и вы их получите, но это дела житейские. Здесь не стоит махать пистолетом. Отдайте его мне и давайте…
— Там, откуда я родом, всегда стоит махать пистолетом. Нас так воспитали. Это у нас в крови.
— Марти, прекрати, — протянула Мэдди с невероятно скучающим видом.
— Вы не понимаете, инспектор, в чем дело, — сказал Марти, перехватывая пистолет поудобней. — Вы не знаете, что я сделал ради нее.
  
— Что, Марти? Что? — воскликнула Мэдди. — Что ты сделал ради меня?
Марти замялся. Казалось, он и сам не в силах осмыслить логики своих поступков. Часть сознания понимала, зачем он здесь, — внутри прибойной волной бурлила уверенность. Но была и другая часть, которой происходящее казалось полнейшей загадкой. Обычная история. Он хотел на свободу, но не мог уйти. Он не хотел быть с ней, но не мог противиться притяжению.
— Я здесь из-за того, что сделал ради тебя, — сказал он. — Мы навечно связаны этим поступком.
— Марти, что вы ради нее сделали? — спросил Фалькон.
— Это долгая история.
— Время у нас есть.
— Берегитесь, — сказала Мэдди. — Вы не представляете, какой он болтун. Дайте ему волю — и получите доклад президента конгрессу о положении в стране, только в десять раз длиннее.
— Пусть говорит, — с трудом процедил Кальдерон сквозь судорожно сжатые, побелевшие губы.
Тишина. Марти моргал, пот стекал ему на глаза. Секунды растягивались в минуты.
— Мы жили в Коннектикуте, — начал он, словно это было далекое прошлое. — Я работал в Манхэттене, работал как проклятый — домой попадал только на выходные, и мне порой казалось, будто я вернулся из поездки. Однажды утром я потерял сознание в офисе и ударился головой о стол. Меня отправили домой. Считалось, что Мэдди проводит большую часть времени дома, лишь иногда выезжая в город, но, когда я приехал, ее не было. Я лег спать, а когда проснулся, стал думать: как же получилось, что моя жизнь превратилась в такую жопу? Я решил, что настало время перемен. Я сделаю перерыв в работе. Мы уедем, поживем в Европе. Я стоял в спальне у окна, преисполненный планов на будущее, и увидел, как она возвращалась домой. Я никогда прежде не видел, чтобы она так ходила. Она скорее порхала… скакала, как девчонка. И я понял, что смотрю на очень счастливого человека. Я спустился ей навстречу, стоял в холле и смотрел, как она входит. Смотрел на ее лицо и увидел, как оно… погасло. Счастье и радость исчезли без следа. Женщина, что стояла передо мной, не смогла бы бежать вприпрыжку… Она улыбнулась мне добросердечно и равнодушно — так улыбаются душевнобольному родственнику. И тут я понял, что кто-то другой делает ее счастливой. Но я сделал вид, что ничего не заметил, просто рассказал про свой обморок. С того дня я начал наблюдать за ней. Ничто так не освежает зрение и не обостряет слух, как подозрения. Стал перепоручать работу подчиненным. Находил время, когда только мог. Следил за ней и узнал о Резе Сангари.
Марти вытер лоб запястьем руки, в которой держал пистолет. Ему и сейчас, видимо, было нелегко произносить это имя. Он облизал губы.
— Знаете, я оказался хорошим шпионом, — продолжал он. — Не настолько опытным, чтобы женщина, с которой я живу, не догадалась о слежке, но достаточно хорошим, чтобы прижать Резу Сангари. Довольно быстро я узнал про других женщин, с которыми он встречался. Он их всех принимал по расписанию. В эти дни — Франсуаза, в те — Мэдди, Хелена — в другие, а в промежутках еще многие. Ну а дальше было уже легко.
— Что было легко? — быстро спросила Мэдди. Теперь она перестала прикидываться скучающей.
— Вызвать тебя в город в день, который был не твоим. Мы обедали, помнишь? И я знал, что днем ты не сможешь устоять. Это был вторник, очередь Хелены. Я был там, когда она появилась в дверях. Ты восприняла это как пощечину. Ты стояла в подъезде дома, расположенного прямо напротив магазина Сангари. Я мог предложить тебе сигарету, и ты бы меня не увидела. Ты глаз от двери не отводила. Я был там, когда ты перешла улицу, чтобы выцарапать ему глаза, и напоролась на следующую. Я не знал, как ее зовут. Она была не из постоянных…
— Ты там был? — прошептала Мэдди.
— Я возвращался из города на том же, что и ты, поезде, видел, как ты вползла в дом. Я был с тобой всю дорогу.
— Ты больной урод, Марти Крагмэн, — прошипела она.
— Ты взяла реванш. Понимаете, инспектор, я продолжал за ней следить. Это вошло в привычку. Я вскоре понял, что делаю точно то же, что и она в своих фотографиях: подлавливал ее, когда она этого не осознавала. Подслушивал, когда она считала, что находится одна. Как она плакала! Никогда не слышал, чтобы кто-то так плакал. Она рыдала в ванной, уткнувшись лицом в пол, икала и кашляла, будто давилась рвотой, выплевывая собственные легкие. Кто-нибудь хоть раз по вам так убивался, инспектор?
Фалькон помотал головой.
— Вы хоть раз видели, как любимый вами человек так плачет о ком-то другом? Рыдает до бесчувствия, до судорог?
Фалькон снова помотал головой.
— К нему она не вернулась, — сказал Марти. — Гордость этой женщины беспредельна. Гордость оборачивалась яростью, тогда она поднималась в мансарду и кричала. Кричала, пока не срывала голос.
— Вы не пытались с ней об этом поговорить? — спросил Фалькон.
— Нет. Говорить она бы не стала. Зато стала писать. Вообще-то Мэдди писать терпеть не может. Она никогда в жизни не вела дневник. Ее дневник — фотографии. Но спустя несколько недель после краха своей любви она начала писать. И как по-вашему, инспектор, почему она стала писать?
Фалькон молча пожал плечами.
— Потому что знала, что я наблюдаю. Знала, что я горю желанием прочесть. И я прочел. Я должен был это сделать. Должен был знать. Я вкладывал деньги в ее боль и хотел получить прибыль. Она запирала блокноты, но я до них добрался. Я знаю, инспектор, что вы интересуетесь психологией. Жаль, что этих документов больше нет. Сомневаюсь, что вам доводилось читать что-нибудь столь же ужасающее, как писанина Мэдди Крагмэн. Инспектор, она не просто желала ему смерти. Она хотела, чтобы он умер от долгих изощренных пыток. Знаете, я уверен, секс и пытки как-то связаны в человеческом сознании. Мэдди так считала, правда, дорогая?
— Не знаю, о чем ты, Марти, — холодно отозвалась она. — Это твой путь, и ты идешь по нему в одиночку.
— Ты не помнишь? А «язык любовника, словно током обжигающий сосок»? Или «его пенис, как хлыст, бьющийся во влагалище»? Это все ты написала.
— Марти, что вы предприняли? — спросил Фалькон.
— То, чего она от меня хотела. Я запланировал все на субботний вечер. Была осень, темнело рано, и по выходным та часть города, где жил Реза Сангари, становилась почти безлюдной. Я пошел к нему. Представился. Реза впустил меня, и я выслушал его извинения. Голос у него был мягкий, убаюкивающий, как у палача, который ничего не хочет выяснять, просто желает причинить тебе боль.
Я стоял среди дорогах шелковых ковров, на которых он трахал мою жену, и, слушая его равнодушно-вежливую речь, чувствовал, как сердце переполняет ярость. Оказалось на удивление легко забить его до смерти. Вы слышите, инспектор? Это говорю я, Марти Крагмэн, утонченный интеллектуал, эстет, считающий отвратительной саму идею боя быков. Мне было удивительно просто забить человека до смерти. Я узнал еще кое-что: в тот момент насилие текло по моим венам — я никогда не ощущал подобной силы.
Домой вернулся, когда совсем стемнело. Пещерный человек со своей дубинкой. Она вышла меня встречать в фартуке — готовила особый ужин. Очередной ужин в молчании, при свечах. Однако после ужина она сняла одежду и попросила трахнуть ее. В моих венах текла новая кровь, и я подчинился. И этот раз, инспектор, стоило запомнить. Я наконец-то понял, чем пронять Мэдди Крагмэн.
  
— Не льсти себе, Марти, — презрительно процедила она.
— Как бы то ни было, безумие в доме стихло. Мы снова начали жить как люди. Несколько дней спустя в новостях сообщили про убийство Резы Сангари, и она осталась абсолютно невозмутимой. Мы курили траву. Восхитительная еда, дорогое вино и много очень жесткого секса.