Записки непрофессионала.
- Давай не будем обсуждать менталитет наших вооружённых сил!
Я согласно помотал головой и опять соприкоснулся с дверью передним отсеком. Пробую произнести речь, но она не получается. А подполковник продолжает.
- И отдельных представителей славной Советской Армии тоже.
Такую самокритичную и юморную характеристику можно услышать только от этих самых представителей славной армии. Но ноги меня уже не держат и я хлопаюсь на скамейку задом, слушая окончание выступления.
- Ты не представляешь, как я рад, что с тобой познакомился! Ну, чего расселся? Поехали! Может там и тебе осталось немного электричества.
65. Лебединая песня.
Такого я ещё не видел. Будучи фри-флаем я уже привык к тому, что для того, чтобы в небо подняться, надо сверху вниз сбежать. Здесь же шнурком для ботинок, но гораздо большей длины пилота привязывали к моторизированной катушке и он, задрав к небу пятки, улетал вверх. То, как из хаты выносят ногами вперёд, мне уже приходилось наблюдать, но чтобы в небо....! Заворот назад был такой, что у меня по спине побежали холодные мурашки от вида опрокинувшегося крыла. После двух десятков стартов мурашки постепенно оставили моё тело в покое, сосредоточившись на небольшой площади ниже пояса и спереди.
- Ну что? Полетишь?
- Да ни за что!!!
"Хе-хе!" - раздалось внутри, - "Что, старичок, сдрейфил? А туда же: супермен". Вынести такой подкол было трудно. Даже если это и был внутренний голос.
- Я... это... ботинки сегодня оставил...
- Ничего, в кроссовках тоже можно.
- Не-не-не, народ, я в кроссовках не летаю. Сэйфти фёрст!
На меня посмотрели уважительно и настаивать не стали. Со временем отговариваться стало труднее, да и уже и интерес к процессу возник и вот я стою запряжённый в седушку и от меня назад отходят много верёвочек, а вперёд - только одна. То, что у меня с первого раза не получится, внутренний голос уже предупредил, но почему не знал и он сам. Неизвестность слегка нервировала. Наконец у команды кончились разногласия и в обстановке полного единодушия я рву вперёд, как учили раньше. Натянувшийся было трос вдруг провисает и я остаюсь один на один с моим (хорошо, что не моим) крылом и, не останавливаясь, продолжаю лететь вперёд, как паровоз. Трос уходит назад между ног, налетевший сбоку порыв ветра уводит крыло в сторону и мне приходится переступить через трос, чтобы не уронить крыло. Ну, почему не тянут? Тяни! Тяни!!!
Мимо с рёвом пролетает парашютик на тросе, который я уже успел обогнать. Нифига себе рывок! Сейчас он подсечёт меня за пятку! Крыло уже валится набок и я, особо не задумываясь, подпрыгиваю на бегу и, задрав ноги, приземляюсь на спину. Такого сигнала оператор на лебёдке не знал, но, увидев две ноги в воздухе, мгновенно сбросил тягу. Подбегают сразу два инструктора, один из которых объясняет по радио оператору, что я упал, потому что меня подсекла верёвка. Я его поправляю, что сделал это сам. Инструктора объявляют мой цирковой номер новым трюком, которого у них в клубе ещё не было.
Со второго раза оператор, помня, что он имеет дело со взбесившимся жеребцом, подбирает трос вовремя, давая мне возможность самому вывести крыло. Почти штиль и мне приходится сделать хорошую пробежку, до момента, когда лебёдка меня хватает и вышвыривает в небо. Краем глаза вижу, как из кармана брюк выпадает фотоаппарат и пытается совершить самостоятельный полёт, потому что я его не привязал к одежде. Из-за жары я не в комбинезоне, что не совсем удобно. Успеваю схватить и надеваю его ремешок на руку. Пока я этим занимаюсь, меня доставляют к точке выхода на орбиту и дают команду о сбросе тяги. Параплан выравнивается и следует другая команда на отцепку. Отцепляюсь.
Ф-фу! Наконец-то я в привычной обстановке. Щёлкаю затвором во все стороны и приближаюсь к планете. Проходя над стартом запечатлеваю задранные на меня головы и доворачиваю к лоскутку белого полотна, который клуб использует для тренировки на точность приземления. Вытираю об него ноги, слышу аплодисменты, роняю крыло, сую фотоаппарат в один карман и... в другом кармане не обнаруживаю бумажника. И находит на меня печаль великая: хрен с ними деньгами, хотя там и была значительная сумма. Документы нужно будет восстанавливать, а это означает большие и глупые хождения по всяким инстанциям.
ЖПСа не было, значит кукурузное поле, через которое я пролетел, можно не подвергать вытаптыванию. Уборка урожая ещё не скоро. Кукурузка высотой в полтора человеческих роста хоть и знаменует то, что коровки будут хорошо кушать, меня совершенно не радует. Глаза же, не веря в случившееся, шарят по ближайшим окрестностям и площадям. А что это там чёрное под углом тряпки, на которую я только что низверзнулся с неба? Ура!!! Учитесь люди приземляться в нужную точку и тогда вы всегда найдёте потерянные при приземлении вещи!
66. Фондю савойярд.
- Вообще, ты почаще должен действовать, как дипломат. Не говорить нет. Это помогает в жизни.
Так поучает меня мой кореш. И я не упускаю возможности ответить ему тем же.
Летом в Альпах делать нечего. Только редкие безумные парапланеристы залётывают. И поэтому в отеле только я и мой друг-бельгиец. Хозяин отеля от безделья и от французского пофигизма не сильно уделяет внимания кухне. Меню от этого разнообразнее не становится. Сыр, грибы и какие-то соусы - весь набор. И мне становится всё грустнее от нашего пребывания в горном краю.
Одним вечером хозяин приготавливает на нашем столе что-то с видом свадебной торжественности. Вы, говорит, должны обязательно попробовать фондю савойярд. Моему корешу всё почти по барабану, потому что каждое блюдо от приправляет двумя бокалами вина и кушанье идёт как по маслу. Мне же от вида лежащих на подносе продуктов становится не по себе. Поскольку продуктов, как таковых и нет. Хлеб и сыр.
Зажигается спиртовка, заливается в плошку белое вино и в нём, горячем, расплавляется сыр. Теперь нужно вилочкой подцепить кусочек хлеба и этим кусочком намотать алкогольно-сырной жижи. Мне! Непьющему! Я понял, что вот так и заканчивают жизнь. Необдуманными поступками. А есть хочется! Проглатываю несколько противных кусков. В желудке прочно обосновывается стандартный кирпич с острыми необбитыми углами.
Наутро кирпич всё ещё лежит на своём месте. А летать? Бельгиец тоже недовольно прохаживатся по поводу этого злополучного фондю. Но дипломатично молчит при появлении хозяина отеля...
После первого же полёта меня выворачивает наизнанку. И едва остановив машину, я оглашаю альпийские окрестности звериным рыком. Всё! С меня хватит! И я бросаю друга на произвол и поднимаюсь на гору пешком. Для улучшения самочуствия.
Наверху я нахожу кореша, сидящего в ресторанчике, в хорошем расположении духа. Посмотрел на меня с иронией.
- Ну, что? Русские - народ слабый?
- Я посмотрю на тебя -, отвечаю -, когда вечером мы опять увидим на столе сыр и грибы.
А тут прибегает владелец ресторана, увидев, что нас уже двое за столом: чего изволите? Огурцов, заявляю, солёных. По невыносимой тоске, появившейся в глазах ресторатора, я понял, что перебрал. Извиняюсь и говорю, что нечаянно употребил русское слово, которое обозначает маринованные огурчики.
- И всё? - спрашивает.
- Нет, ещё чашку чая, в которую покладите четыре пакетика чая.
Француза качнуло и он, схватившись за край стола, вопросительно посмотрел на моего компаньона.
- Ничего страшного, - улыбнулся тот, - я такое уже видел. Это с ним бывает. И он до сих пор живой.