"Фантастика 2024-21". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Снизившись максимально над дорогой, он открывает одну из дверей и складывая ладони рупором кричит, пытаясь перекрыть гул двигателей:
— Дальше не проехать! Там санитарный кордон!
Какой еще кордон?! Какие санитары?! А Савенковы, а барбекю?!
Тут только замечаем, что встречка выглядит как-то подозрительно пустовато. Отец хмурит брови: всем известно, с эпидемиологами нынче шутки плохи! Отправят в карантин, и доказывай, что ты не верблюд. А тут еще по городу слухи ходят, будто в карантине людей специально заражают, чтобы на фабрики «Панна Моти» по производству нового энергоносителя беспрепятственно отправлять. Отец, конечно, говорит, что все это чушь, но, когда кладет руку на приборную панель, видно, что нервничает.
— Ну-ка, сынок, пусти!
Приходится слушаться. Права, конечно, в кармане лежат, но на них пометка: действительны только с триста пятнадцатого. Еще целых три года ждать!
Отец пытается набрать высоту, чтобы последовать примеру ферта на глайдере и дедули на геликоптере, но уже поздно. Над дорогой включено силовое поле. Сотрудник патруля сигналит остановиться. К машине подходят странные люди в костюмах бактериологической защиты и жестом просят выйти наружу.
— Санитарный контроль. Это простая проверка. Пройдите с нами.
Возле обочины стоят уже с полтора десятка пустых машин разных моделей. Люди в защитных костюмах поливают их какой-то дрянью из шлангов и засыпают салон дезинфицирующей смесью. Что за ерунда?! А где же их хозяева? Вот они! Чуть поодаль стоит санитарный вертолет с эмблемой «Панна Моти», в его салоне — порядочно народу: компания молодежи, явно, ехавшая на пикник. Несколько семей отдыхающих.
Вдоль дороги прохаживаются люди со скорчерами наперевес в форме легиона санитарно-эпидемиологической защиты. Становится как-то не по себе. Участок здесь глухой — кругом лес и знаменитые ванкуверские топи, недавно даже вошедшие в галактическую книгу рекордов. И как раз прямо у дороги начинается непролазная, вонючая трясина.
Отец не подает вида, что напуган, держится уверенно и спокойно, даже пытается шутить. Но с такими пошути, попробуй! На документы едва глянули, говорят, пройдите с нами, это эпидемически неблагополучный район, надо пройти проверку.
У них там что-то типа экспресс-лаборатории. Врачи в таких же закрытых белых балахонах. А может и не врачи вовсе. Измерили давление, температуру, потыкали фонендоскопом в спину и грудь, даже не снимая майки, посветили фонариком в глаза, заглянули в рот.
— К сожалению, мы вынуждены вас и вашего сына задержать. У вас обнаружены первичные признаки заболевания.
Лицо у отца идет красными пятнами.
— На каком основании? — пытается спорить он. — Мы совершенно здоровы! У нас сделаны все прививки! Могу показать справки.
Но его не слушают. Сильные руки в защитных перчатках сжимают запястья. Становится нехорошо в коленках и животе.
Люди из грузовика понуро глядят на еще двоих задержанных. Легионеры со шлангами и известкой подходят к флаеру. Лучше не смотреть. Страшно представить, во что превратится салон и что станет с ходовой частью после их обработки! Впрочем, какая теперь разница. Отец, отяжелевший, грузный идет впереди. Неужели он сдался? Или просто не хочет их злить?
Отец идет спокойно, без суеты, не делая резких движений. Но на половине пути между экспресс-лабораторией и вертолетом у самого края дороги он оборачивается и неожиданно с силой бьет левого конвоира ногой под колено, одновременно бодая правого головой. Где он выучился таким приемам, узнавать времени нет. Захват ненадолго ослабевает и этим надо воспользоваться.
— Беги, сынок! Беги! Это никакие не санитары! Это бандиты!
Ветви хлещут по щекам. Ноги спотыкаются на откосе. Так вот что такое катиться кубарем. Внизу — большой, жирный плюх и, не останавливаясь, вперед сквозь непролазную грязь. Вслед несутся выстрелы. В компьютерных играх и в кино в таких случаях персонажи бегут зигзагами, но как это осуществить — пойди разбери. Но где же отец? Ноги вязнут по колено и даже выше, пот льется десятью ручьями, по правой руке стекает что-то теплое. Туда лучше не смотреть. Где же отец?
 
Взгляд на периферии различает нестерпимо-яркую вспышку. Что горит? Хотя невозможный в своей беспощадности ответ заранее известен, призрак безумной надежды или отчаяния заставляет обернуться. Люди в белых защитных костюмах все также деловиты и спокойны. Легионеры прохаживаются вдоль дороги, не думая преследовать или стрелять. А на обочине гигантским факелом пылает флаер, отцовская гордость и любовь. Два легионера поднимают с земли что-то тяжелое и безвольное и забрасывают внутрь…
И в это время ноги теряют опору… Что это?! Ведь только что было по колено!!! Тело обволакивает густая, как спекшаяся смазка, тошнотворно вонючая жижа. Ноги пытаются нащупать дно. Но дна нет. Руки судорожно барахтаются — но это не река. Надо бы за что-нибудь зацепиться, но кругом лишь гнилье. Снизу что-то тянет, какой-то ненасытный гигантский рот. Только что барахтался в трясине по пояс, вот уже ушел по грудь, еще пара движений, уже и плечи скрылись. Раз хлебнул жижу — вынырнул, другой раз хлебнул…
Тело судорожно бьется в последних попытках уцепиться за жизнь, легкие требуют воздуха, мозг пытается их образумить, намекнуть, еще немного, чуть-чуть подождите, понимая, что от этого «чуть-чуть» уже ничего не зависит. Мысль об этом «чуть-чуть» — вероятно последняя мысль, которую посылает живущая в глубине души надежда, но ее поглощает парализующий сознание, являющийся предвестником смерти и едва ли не более страшный, чем она, панический страх…
А в лесу продолжается жизнь. Набирают силу травы и листья, распускаются цветы, поют птицы, и отдельной жизнью живет ревущее и воющее гулом моторов скоростное шоссе, на котором горит, догорает флаер. «Прости отец… прости и прощай…»
* * *
Воющее гулом моторов и стрекотом вертолетных лопастей многоярусное шоссе… Нет, это ревет и воет обезумевшая толпа, в судорожных попытках вырваться из смертельной ловушки ломающая сцену концертного зала и сокрушающая большой акустический орган. Под бешеным напором сотен тел рвутся меха, крошится деревянный корпус, а искореженные трубы ревут, стонут и плачут от нестерпимой боли, точно живые существа, а люди, точно бездушные машины, топчут и давят друг друга, не различая мертвых и живых…
А это что такое? Еще одно воспоминание? Или видение из будущего? Но явно опять не своего. Туся, конечно, не раз бывала с отцом и Галкой в Большом зале Ванкуверской Музыкальной Коллегии, но никогда ей не доводилось стоять на сцене и уж, конечно, ее пальцы не держали дирижерскую палочку…
* * *
В зале стих гул приветственных оваций. Все готовы. Пора выходить. Черный строгий костюм, скроенный на манер старинного фрака, немного стесняет движения, но ничего, надо привыкать. На сцене ждут люди, вернее, не совсем люди, а некое единое многоголовое, многорукое человеческое существо. Примерно половина рук имеет при себе различные музыкальные инструменты. А другой половине — руки-то сейчас и вовсе не нужны, ибо их инструменты находятся внутри. Они представляют собой изогнутую мышцу диафрагмы, две обагренных кровью трепещущие губки легких, две полых трубы бронхов, прикрепленных к трахее, соединенный с шейными позвонками хрящ гортани, к которому крепится хрупкая мембрана, две нежных складки, способные колыхать воздух, посылая в пространство и безбожную брань, и ангельское пение.
Потные, холодные ладони сжали тонкую палочку — стеку и хлыст, и магический жезл, прихотливый и капризный, на конце которого живет великий звук. Многоголовый многорукий оркестр-хор ждет взмаха, ждет сигнала. Смычки трепещут на струнах и как намагниченные тянутся к губам мундштуки труб. А в спину дышит колышущееся единым раскатом море — зрительный зал.
Хотя дирижерская номинация проходящего каждые пять лет на Ванкувере фестиваля имени Глена Гульда в мире классической музыки считается не самой престижной, для любого молодого исполнителя, к тому же уроженца планеты, это замечательный шанс заявить о себе. Тем более, в жюри сидят прибывшие аж с Земли профессора престижнейших и древнейших учебных заведений из Зальцбурга, Вены и Москвы.