"Фантастика 2024-21". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
Мальчик лет пятнадцати, узколицый, длинноволосый, кажущийся горбатым — тенник из крылатых, наверное, только-только полностью осознавший себя, переставший быть тем, что Кира называет «зародыш»...
Вот этого спасти бы — сам он не сможет уйти, если уже не ушел. Значит, жить ему осталось считанные минуты. Он-то не проснется где-то в своей квартире; ему просыпаться уже негде.
Дергаю Киру за рукав, киваю на мальчишку. Он близко к нам. Но Кира резко сдвигает брови и отрицательно качает головой.
— Нам нужна Витка.
— Ты ее видишь?
— Нет... но всяких пацанов отсюда таскать я не нанимался.
— Он же из крылатых!
Крылатые, одна из рас тенников, очень редки и очень нужны Городу. В случае Прорыва один такой мальчишка способен заменить собой пятерку опытных старших тенников. Прирожденные бойцы, болезненно честные и справедливые... их слишком мало.
Кажется, их всего трое или четверо сейчас.
— Да наплевать! — Кира тоже оглядывает площадь, но интересует его только Витка.
Мне раза три кажется, что я вижу ее в толпе, но каждый раз это оказываются совсем другие, только на первый взгляд похожие женщины. Кира тоже временами напрягается — и разочарованно выдыхает через стиснутые зубы.
— Вита! — Я пытаюсь кричать, но что-то странное творится с воздухом, звук тает, не достигая и пятой шеренги толпы.
А черная граница темноты перешагнула через дома. За несколько метров до нее поднимаются маленькие ураганчики, темная стена словно пылесос втягивает в себя мусор, листья, предметы покрупнее — доски и урны. Люди пятятся перед ней, но отступать им некуда — за спиной другие. И вот кого-то втягивает в темноту.
Вдруг я вижу Витку — она далеко от нас, в левом углу площади, у самой границы. Толкаю Киру, показываю, он бросается туда, расталкивая людей ударами локтей и пинками. Я бегу следом, мальчишку-крылатого хватаю за руку и тащу, он сначала сопротивляется, но со мной сейчас спорить бесполезно — я просто волоку его, на всякий случай отгибая большой палец тонкой когтистой лапы болевым приемом. Он не понимает, куда и зачем я его тащу, что-то кричит мне в спину.
— Я тебя вытащу, придурок, — ору я в ответ, поворачивая голову и посильнее нажимая ему на палец. — Только не рыпайся...
Толпа — как океан, и нет сил приказать ей расступиться, как морским водам, но каким-то чудом мы пробиваемся следом за Кирой — тот идет словно ледоход. Тенник перестал сопротивляться, видимо, в Кире опознал своего, и даже пытается помогать мне — скидывает руки тех, кто хочет удержать меня за плечо, кому-то с размаху заезжает ладонью в нос. Витку мне не видно — загораживают чужие головы, но Кира повыше, и я надеюсь, что он-то направление не потеряет.
Толпе конца и края не видать, мы идем и идем. Мне отдавили все ноги, надавали тычков под ребра и порвали джинсовую рубашку. Я не обращаю внимания на это, на самые мешающие мне ноги наступаю с размаху — ботинки у меня тяжелые, с твердой подошвой. Крылатый бьет по рукам, которые наиболее обиженные тянут ко мне.
Но мы не успеваем. Толпа подается назад, я почти падаю, перестаю видеть спину Киры, мальчишка-тенник чудом остается на ногах, удерживает меня. Он не может даже взлететь над толпой — ему нужно расправить крылья, а здесь это нереально. Я чувствую на плечах острые когти — руки у него дрожат. В направлении стены дует мощный ветер, трудно стоять. Двух мужчин передо мной швыряет на колени, я вижу Киру, а перед ним, метрах в двух, Витку. Ее уносит в черную стену, она пытается зацепиться руками за землю.
— Вита-а-а! — кричу я, срывая голос.
Она слышит меня, вскидывает голову — в глазах сквозь пелену безумия пробивается узнавание. Кира делает еще шаг, другой, падает на колени, пытается сопротивляться струям ветра, толкающим его в спину. Витка тянет к нему руку — и исчезает в густой черноте. Кажется, и Киру сейчас унесет следом. Мальчик-крылатый бросается к нему, удерживает за пояс джинсов, я держу мальчика за руку. Вдвоем мы оттаскиваем Киру на шаг назад, я кладу руки обоим на плечи и пытаюсь вытащить их прочь отсюда.
Перемещать Киру — дело привычное, а вот крылатый — это катастрофа. Мальчик не понимает, что с ним делают, пытается скинуть мою руку с себя, ударить локтем, не желает трансформироваться образом, нужным для перехода.
Он не умеет, понимаю я. Он «проснулся» от силы пару дней назад, он еще не знает законов Города. Пойди все как должно, мальчишка сам ушел бы наверх через пару недель. Но сейчас он напуган, напуган до истерики и не понимает, что с ним делают. А объяснять некогда.
Тащить обоих — все равно что пытаться одновременно поднять пушечное ядро и большую подушку. Как ни крути, а что-то одно приходится бросать. Но я не хочу! Я не могу бросить мальчика, почти уже избавив его от гибели! И я тащу, тащу и тащу. Мы висим в каком-то неоформленном пространстве, где нет ничего, кроме серого тумана и нас троих, — Кира рвется вверх, крылатый тянет вниз, а я неким чудом держусь за обоих спутников. Крылатый пытается расправить крылья. Взмах крыла по лицу — это будет лишнее, думаю я и пытаюсь крикнуть ему нечто в этом роде, но звуков здесь нет. Внизу под ногами — клокочущая черная бездна.
Мы угораздили в пространство между завесами, соображаю я. Сюда очень редко кто-то попадает, я так и вовсе в первый раз. Живым здесь делать нечего, живые преодолевают эту прослойку за столь краткий миг, что даже не успевают осознать, что случается. Серый туман — тот строительный материал, из которого формируются уровни Города. И сейчас мы оказались именно в этом бетоне. Мальчишка-крылатый распахивает глаза, такие же дымчато-серые, как туман вокруг нас, и в них — кромешный ужас, полное непонимание происходящего и злость. Я держу его за плечо, чувствуя, как выскальзывает из пальцев ткань его жилетки, а мальчишка пытается извернуться и скинуть мою руку, потом поворачивает голову и пытается цапнуть меня за запястье. Только этого еще не хватало!
Я хочу что-то крикнуть ему, но в сером тумане кричать невозможно, звуки здесь не распространяются.
Наконец Кира ухитряется протянуть руку и с размаху треснуть мальчишку в висок. Тот отключается на пару мгновений, достаточных, чтобы мы оказались завесой выше.
Мы висим над землей, до нее — метра три, и я с удовольствием скидываю с себя обузу, не сомневаясь, что кости он себе при падении не переломает. Отдачей от этого действия оказывается то, что нас выбрасывает прочь с завесы. Кажется, вниз.
Мгновение темноты и тошноты — и мы стоим на асфальтовой дорожке в квартале пятиэтажек где-то глубоко внизу.
16
— Минус три, — говорит Кира, как мне кажется — равнодушно.
Я смотрю на него, чувствуя, как от бешенства сводит скулы. Нет сил соображать и пытаться понять, что же он имеет в виду этим своим невинным «минус три». Витка погибла вместе с завесой, и это не «минус три», а очень страшная потеря. Витка, болезненно чувствительная к любой несправедливости, но и всегда готовая понять и простить, лучший целитель Города. Милая, не очень-то красивая Витка, за которой никто не ухаживал, — все относились к ней как к старшей заботливой сестре. Я ничего не слышала о ее романах — любил ли ее хоть кто-то иначе, чем сестру? Была ли она счастлива?
Что толку думать об этом, когда ее нет и больше не будет. Никогда больше она не улыбнется мне навстречу и не потреплет по плечу, не расскажет, размешивая ложечку меда в чае, о последних новостях Города — кто заболел, кому стало лучше, кто с кем, кажется, связался надолго. Не будет ничего — ни ласковых рук, ни строгого взгляда. Ее больше нет. Нет. Такое короткое слово — я не знаю страшнее...
— Что ты имеешь в виду? Счет в игре?! — Я выплевываю свои вопросы ему в лицо и жалею, что мой язык — не пистолет и с него срываются только слова, а не пули.
— Нет. Я имею в виду, что Рубикон перейден. Вас осталось трое. Все. Больше мы не имеем права на ошибку.
Кира говорит жестко, но в глазах у него что-то перламутрово переливается. Слезы? Тенники умеют плакать? Если и умеют — мне этого увидеть не суждено. Кира щурится, встряхивает головой.