Патриот. Смута. Том 5 (СИ)

Пока не подействовало.
— Да мы же…
— Нет, Сенька. — Сказал как отрезал. — Никаких мы нет. Отвечай.
Он был невероятно удивлен, растерян, потерян, не знал, что говорить, что думать, что делать. Надежда, что появилась в его никчемной слабой душонке, улетучилась. Вот-вот, и начнется слезливая паника.
— Я здесь по приказу Мстиславского. — Он хлюпнул носом. — Как и ты.
— Я, нет. Давно нет. — Надо показать ему четкую позицию. Довести до грани безумия и тогда сделать то, что даст мне преимущество над стоящим за ним кланом Мстиславских.
  
Первый явный шажок к победе над этими упырями.
— Что ты вез? — Спросил я после паузы.
Если развоется, то точно выдам ему затрещину. Что за никчемные люди на этого родовитого боярина работают? Ну, это же полнейший кошмар и ужас.
— Письма.
— Что в них?
— Так это. Не ведаю. Я их воеводе передал, и… — Он вновь хлюпнул носом. — И все.
А может все же ты бесполезный кусок…
— Когда ты выехал? Откуда?
— Так это. Мы же вместе в имении… Я там еще дня три по приказу… — Он запинался, хлюпал носом. — Потом вслед за тобой и двинул. Игорь, да ты что, не признаешь меня, что ли. — поднял слезливые глаза. — Мы же с тобой…
Пора.
— Vos ex patre diabolo estis: et desideria patris vestri vultis facere. — Ощерился я. Говорил, стараясь сделать голос глухим и утробным.
Это значило в переводе с латыни: «Ваш отец — дьявол, и вы рады исполнять все похоти отца».
Добавил.
— Но, вы тем самым пробудили истинного Сатанаила…
Сенька Шалымов захлопал глазами, подобрался. Видно было, что он не знал латыни, но слышал ее. И, скорее всего, понимал, что на ней говорят мистики и всякие умудренные «немцы». А может Мстиславский как раз из таких? Если за ляхов, то не крестился ли он в иезуитов?
Интересная мысль.
Но, нужно доработать этого слизняка. Впихнуть ему в голову то, что нужно мне.
— Того Игоря Данилова, которого ты знал, нет. — Я произнес это с пренебрежением. — Мстиславский убил его. Он решил, что он сам el diablo. Но, это не так. Он даже не знает, насколько ошибается. Он звал меня. — Я медленно вытащил бебут из ножен, чуть приподнялся, навис над Сенькой. — Смотри, смотри мне в глаза. Мстиславский позвал меня, и я пришел.
Парень затрясся, замотал головой. Рука его инстинктивно схватилась за грудь, где под материей висел нагрудный крест. А я продолжал говорить, стараясь сделать голос низким и максимально грубым.
— Теперь здесь я. И лучше бы тебе, Сенька, не быть со мной знакомым.
С этими словами я провел клинком ему по выставленной вперед руке, аккуратно, чтобы порезать немного и добавить ужаса в формируемую картину. Он вскрикнул, отпрянул, но левая моя уже схватила его за горло.
— Смотри. — Я подвел к его глазам перстень с единорогом. — Видишь? Видишь!
Он хрипел, сопел, слезы наворачивались на его глаза.
— Я вернулся оттуда. — Рука с бебутом указала на пол. — И всем, кто хотел гибели Русской земли, я несу только смерть. У меня тысяча имен и тысяча ликов. — Я сделал максимально злобное выражение лица. — Ты видел мое знамя, ты видишь мою печать. Я приду и пожру всех.
Толкнул его так, что он слетел с табуретки. Черт, не перегнуть бы, а то кукухой поедет.
Сенька задергался, свернулся, подобрался и с надрывным стоном быстро отполз к стене. Вжался в нее. Начал молиться. Я слышал сбивчивое: «Отец наш, небесный…»
Рассмеялся громко, надменно. Надо было добить, но не свести с ума.
— Ты поедешь к князю. Ты скажешь, что я приду. Что я войду в его дом. Я сожру его самого, весь его род, всех, кто ему дорог.
— Нет… Нет…
— А если ты не сделаешь этого, Сенька. Я сожру тебя. Смерд!
Он разревелся, а я подошел и сел рядом с ним на корточки. Заговорил тихим шепотом.
— Ты всегда служил, червь. Ты хорошо умеешь это. И послужишь еще. И я, так и быть, не убью тебя. — Слова были страшнее дел, и такого, как он они сейчас доводили до тихой истерики. — Ты расскажешь мне все, что знаешь, и что я хочу знать. А потом, как можно быстрее, с утра, помчишься в поместье Мстиславского и расскажешь все. — Повысил голос. — Все! Что я тебе здесь сказал и что ты увидишь после. Печать, воинство, знамя. Понял!
Он закивал головой.
— Да, да, господин. — Попытался схватить, поцеловать мою руку, но я резко встал, толкнул его. Уселся на сундук.
— Говори.
И он начал лепетать, отвечая невпопад на все вопросы.
Господи, каких же друзей себе выбирал прошлый «я»? Здесь с первого взгляда видно, что этот… Как там в незабвенной классике: «Он же на этом скачке расколется, редиска, при первом же шухере!». Слабый приспособленец, который ради денег более богатого готов существовать нахлебником и нахваливать его. А как только ветер подует в иную сторону — резко переметнется и найдет нового.
Вот я этим и воспользовался.
Где-то полчаса ушло у меня на расспросы с применением психологического давления и заходов с разных сторон. В общих чертах из лепета этого доведенного до жалкого существования и почти сведенного с ума человека я понял следующее.
Мы были, эээ… Ну… Друзьями? Слово это не хотелось бы применять здесь. Оно было как-то неуместно, но был у старого меня и этого парня какой-то странный симбиоз. Пили, кутили, гуляли, проматывали деньги в Москве. Творили всякое, непотребное, насколько это вписывалось в парадигму мышления человека того времени. Отец мной не занимался, поначалу пытался, но когда понял — что из меня растет, забросил. Занимался делами на службе у Мстиславских. Когда он исчез — вроде как погиб, выполняя какое-то поставленное князем задание, пришил за мной. Ну и… Так вышло, что и за этим Сенькой.
Какого он был рода? Тоже сын боярский. Седьмая вода на киселе. Род обедневший и лишившийся кормильца. Пара сестер замужем с ранних лет. Отец погиб, мать влачит жалкое существование в каком-то «родовом имении». По факту, как я понял — дом и огород, да пара нерадивых холопов. Вот и все.
Мстиславский нас под крыло взял, но ввиду бесполезности… Это понял я, а не самолично сказал Шалымов… Относился к нам пренебрежительно. Люди его нас высмеивали.
Из интересного — чуть более стало понятно, что князь за человек. Каких-то внутренних политических игр и раскладов этот парень, конечно, не знал. Рассказал, что ведал, и то ладно.
Полезно или бесполезно — пока не ясно.
Но, два гонца поутру поедут в разные концы и будут работать на мой авторитет, сами, не зная этого. Это, в целом, дело благое.
Выгнал его. Отправил приводить себя в порядок под надзором, чтобы не удрал. Хотя. Вряд ли бы он осмелился после нашего с ним разговора. То, что перед ним сам дьявол сидел и говорил — впилось ему в подкорку мозга.
Ну а меня ждала рутинная бумажная работа и работа с людьми.
Поужинали, не отрываясь от бумаг, от дел. Повозились еще, и я скомандовал отбой. Что не сделано — то не сделано. Но, Григорий за несколько этих часов проделал по-настоящему колоссальную работу в местном архиве.
Спал я хорошо, разместившись в комнате воеводы.
Поутру до завтрака отдал приказ отпустить вначале Волкова, выдать коня и выдворить за ворота. Следом за ним, но в ином направлении отбыл трясущийся и боящийся взглянуть в мою сторону Шалымов.
Также гонец был отправлен к Тренко с указаниями.
Через полчаса я с сотней Якова и телохранителями выдвинулся из терема на перекопанное рвами и валами поле близ Ельца. Здесь собрались три сотни оскольских казаков для присяги. Мои две сотни, с которыми пришел Григорий, должны были подойти чуть позднее. Я оставлял здесь небольшой гарнизон из своих людей. Именно этим, выделением из сотен, надежных и проверенных, и их заменой из местного населения, вчера мы и занимались. Плотно.
  
Как раз чуть больше, чем полсотни Елецких бойцов вместе со старым сотником Савой Усом присоединились сейчас к оскольцам для дачи клятвы.
Спешился с лошади, осмотрел стоящих передо мной и вливающихся в ряды бойцов, заговорил…