Демон из прошлого (СИ)

Кабал, горящий как факел, продолжал наступать. Я медленно отступил к месту, где должна была подъезжать вагонетка с ковшом для металла. Мои ноги скользили по лужам масла, но я не мог позволить себе упасть. Кабал сделал ещё несколько шагов, его огонь становился всё ярче, а корпус — всё сильнее краснел.
— Ну, иди сюда ублюдок! — крикнул я, встав прямо на пути вагонетки.
Кабал замер на мгновение, его глаза блеснули последним проблеском безумия. Затем он шагнул вперёд, готовый нанести свой последний удар.
  
— Шая! Давай! — закричал я, отпрыгивая в сторону.
В следующее мгновение огромный чан с расплавленным металлом резко опрокинулся, изливая свою огненную массу прямо на Кабала. Его тело вспыхнуло ещё ярче, пламя поглотило его полностью. Его броня начала плавиться, превращаясь в бесформенный кусок металла.
И затем произошло то, чего я и ожидал: элемент питания внутри него не выдержал. Раздался оглушительный взрыв, который потряс весь ангар. Вспышка света на мгновение ослепила меня, а ударная волна отбросила меня к стене.
Когда дым рассеялся, я медленно поднялся. Все тело ломило от боли, но я не обращая внимания на это медленно направился туда, где произошел взрыв. От Кабала не осталось ничего, кроме обломков металла и пепла.
— Ты прав, урод, конец игры! — произнес я, наступая ногой на его обугленный металлический череп. Он уже давно перестал быть человеком. Эта маска была лишь иллюзией, он был просто машиной.
Затем я услыхал шаги позади. Гуль шёл ко мне, хромая и опираясь на свою винтовку. Его лицо было бледным, но на нём играла такая знакомая и уже такая родная ухмылка.
— Ты настоящий монстр, Фрэнк, — сказал он, качая головой. — Прямо демон, восставший из глубин прошлого.
— Хм… — ответил я, усмехнувшись. — Неплохое сравнение.
  
Эпилог
 
Я сидел в тёмном кабинете, погружённый в полумрак, который нарушался лишь холодным светом монитора передо мной. На экране появилось изображение — моей дочери, Ребекки. Моей маленькой золотоволосой девочки, чьи волосы всегда напоминали мне рассвет, такой же мягкий и тёплый. Она сидела перед камерой, её глаза блестели, словно она хранила какую-то великую тайну, известную только ей одной. А может быть, она знала больше, чем я думал. Может быть, где-то глубоко внутри она чувствовала, что я всё ещё жив.
— Привет, папочка, — произнесла она своим звонким голосом, который заставил моё сердце сжаться так, будто его сдавили железными тисками. Этот голос… Я не слышал его уже столько лет, но он всё равно оставался таким живым в моей памяти. — У нас всё хорошо. Мама говорит, что ты… ну, ты знаешь… что ты больше не вернёшься.
Её слова ударили меня, словно удар под дых. Я знал, что она имела в виду. Лена, должно быть, рассказала ей эту ложь — что я умер, что меня больше нет. Но Ребекка… Она была умной. Слишком умной для своих лет. Она не поверила. Я видел это в её глазах, даже через экран.
— Но я ей не верю, — продолжила она, а её голос стал чуть увереннее, почти заговорщицким. — Мы нашли одного дядю, он водит её по ресторанам и дарит подарки. Она даже перестала плакать по вечерам. Говорит, что ты мёртв. Но ведь это не так, правда?
Эти слова резанули меня, как нож. Лена нашла кого-то другого. Кого-то, кто мог дать ей то, чего я не мог. Кого-то, кто не был полчеловеком, как я. Я хотел возненавидеть этого дядю, но не мог. Потому что это было ради них. Ради их выживания. Ради того, чтобы они могли жить дальше без меня.
Ребекка подмигнула камере, и уголки её губ приподнялись в этой её знаменитой улыбке, которая всегда заставляла меня забывать обо всех проблемах.
— Ты жив, я знаю. И когда-нибудь мы снова встретимся. Я буду ждать. Обещаю.
Запись оборвалась, оставив меня в полной тишине. Всё, что я мог слышать, — это собственное дыхание, прерывистое и тяжёлое, словно я только что пробежал марафон. Я сидел, уставившись на пустой экран, пока перед глазами всё ещё стоял её образ — её улыбка, её глаза, её уверенность в том, что я жив.
Мои пальцы дрожали, когда я перевёл взгляд на хрустальный шар, стоявший на столе. Он был старым, потёртым, но всё ещё прекрасным. Внутри него мягко кружились снежные хлопья, отражая свет настольной лампы, словно маленькая вселенная, заключённая в стекле.
"Надо обязательно отправить его ей на день рождения," — подумал я, чувствуя, как что-то щемящее сжимает моё сердце. Я обещал себе это сделать. Снова и снова. Но почему-то я так и не сделал этого.
Возможно, потому что я боялся. Боялся, что она действительно забыла меня. Что она поверила словам Лены. Что она больше не ждёт меня. Или, может быть, я просто не мог принять тот факт, что моя жизнь теперь — это всего лишь серия ошибок, которые я не мог исправить.
Я протянул руку и осторожно взял шар, словно боясь разбить его. Его прохладная поверхность успокаивала мои пальцы, но внутри всё равно клокотала боль. Боль от того, что я не смог быть рядом. Что я оставил её. Что я выбрал этот путь, вместо того чтобы быть отцом.
"Прости меня, Беки," — прошептал я, хотя знал, что она не услышит. Шёпот растворился в тишине кабинета, оставив после себя лишь горькое чувство вины и безысходности.
Я поставил шар обратно на стол, но не мог оторвать от него взгляд. Это был последний подарок, который я так и не отправил. Последняя связь с тем временем, когда я ещё был человеком. Когда я ещё мог быть отцом.
И теперь это казалось неважным. Как будто всё, что я делал до этого момента, потеряло смысл. Но я знал, что должен двигаться дальше. Должен найти способ всё исправить.
==== ВСПЫШКА====
Коридор лаборатории был холодным, словно сама смерть обосновалась здесь, в этой безжизненной стерильности. Тусклый свет флуоресцентных ламп едва пробивался сквозь пыльные плафоны, отбрасывая длинные тени на стены. Мой кулак сжался так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Я чувствовал, как во мне закипает ярость — та самая, которая всегда бурлила внутри, когда я сталкивался с его лицемерием.
— Луна разваливается на части! — мой голос сорвался на крик, эхом разносясь по пустому коридору. — Ты должен спасти её! Должен спасти Ребекку!
Я смотрел на него, на этого человека, который называл себя моим отцом. Его глаза… В них была боль, но больше ничего. Ни сострадания, ни решимости, ни даже намёка на то, что он готов что-то сделать. Только эта проклятая твёрдость, этот холодный расчёт, который всегда стоял выше всего остального.
Тим молча смотрел на меня, и я видел, как его челюсть слегка подрагивает, будто он сдерживал что-то внутри себя. Но его голос оставался спокойным, почти механическим:
— У меня нет лишних мест в убежище, Фрэнк. Если хочешь ей место — можешь сам пойти и выгнать кого-то на улицу, на верную смерть.
— Верная смерть?! — я чуть не задохнулся от возмущения. — Ты вообще слышишь себя? Это же моя дочь! Моя маленькая девочка, которая сейчас там, на этой гибнущей земле, ждёт, что я приду за ней! А ты предлагаешь мне выбрать между жизнью одного и жизнью другого? Как ты вообще можешь говорить такие слова?
Его глаза встретились с моими, и в них читалась та же холодная решимость, которую я видел уже сотни раз. Он был как машина. Бездушная, расчётливая машина.
— Я не предлагаю тебе ничего, Фрэнк. Я просто констатирую факты. Каждый человек в этом убежище имеет значение. Каждый из них необходим для выживания человечества. Если я отдам место Ребекке, это может повлечь за собой цепную реакцию проблем. Я не могу позволить себе такую роскошь.
  
— Роскошь?! — я буквально зарычал, чувствуя, как ярость захлёстывает меня. — Ты называешь жизнь моей дочери "роскошью"? Да ты вообще понимаешь, что говоришь? Она же ребёнок! Твоя внучка! Или ты настолько очерствел, что уже не способен чувствовать ничего, кроме своих долбаных графиков и диаграмм?