Империя (СИ)
Возможно, его показная апатия объяснялась банальным похмельем. Приехав в Москву, этот товарищ умудрился со своими подельниками изрядно нажраться, и теперь от угла, где он сидел, ощутимо тянуло перегаром и кислым потом. К слову… В Москве пока еще не было тех питейных заведений, где можно вот так пить по ночам. Но свинья ведь везде грязь найдет.
— Эй, пан Дорошенко, — брезгливо бросил я, не скрывая презрения в голосе. — Очнись. Каково истинное отношение запорожских старшин к усилению Российской державы?
И тут эта пьяная скотина выдала. Словно бы специально смерти искал, падаль.
Дорошенко тяжело поднял налитые кровью глаза, губы его искривились в змеиной усмешке, и он прохрипел:
— … Москалей на ножи… а выблядков ваших — на вилы… Так они и желают.
В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Я краем глаза увидел, как у Петра Алексеевича побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники, а желваки на скулах заходили ходуном. Государь заскрежетал зубами с такой силой, что, казалось, сейчас эмаль брызнет.
— Всё понятно. Можешь дальше не утруждать свою глотку, в которую стоило бы свинца налить, — холодно отрезал я, перекрывая готовый сорваться царский гнев. Я повернулся к царю. — Теперь позвольте, Ваше Величество, я изложу то, как вижу ситуацию в целом?
Петр, тяжело дыша через нос, коротко, рвано кивнул.
— Казачество, государь, желает только одного — ни перед кем не гнуть шею и управлять собой самостоятельно. Причины тут кроются не в высоких материях, а в банальной жадности. Казацкие старшины по уровню своих богатств, по количеству земли и рабов уже давно не уступают польским магнатам. И они хотят это всё сохранить. А это категорически невозможно, если на их земли придет Россия со своим строгим порядком, регулярной армией, законами, учетом и державным аппаратом.
Я видел, что мои слова режут слух присутствующим. Артамон Сергеевич Матвеев, сидевший в сторонке, возмущенно дернулся вперед, собираясь, видимо, завести шарманку про «единоверных братьев-православных», но один испепеляющий, тяжелый взгляд Петра Алексеевича буквально впечатал старого боярина обратно в кресло.
— Нельзя предаваться сладким домыслам, — жестко продолжил я, глядя прямо в глаза царю. — Далеко не все в тех краях действительно любят или ждут Россию. Казацкая вольность — это не государство. Это Дикое Поле с саблей наголо. И добровольно лишаться права грабить и не платить налоги никто не захочет. Это данность, с которой нам придется работать огнем и мечом. К тому же эти земли слишком долго находились под пятой Речи Посполитой — государства, крайне враждебного по отношению к нам. Яд польской мысли и их уклада жизни глубоко въелся в умы старшины.
Я сделал небольшую паузу, налил из серебряного кувшина воды и сделал глоток, смачивая пересохшее горло. Мне нужно было, чтобы следующая мысль осела в их головах намертво.
— Второе. И австрийцы, и османы до животного ужаса напуганы тем, как мы научились воевать. А австриякам обидно вдвойне. Мы спасли их шкуру, мы освобождали для них Вену, которую они затем, по своей бездарности, снова не смогли удержать. Здравомыслящие политики в Вене прекрасно понимают: если бы не наше вмешательство, эта война длилась бы десятилетиями. И я почти уверен, что Австрия была бы стерта в порошок еще на первом этапе, пока неповоротливая Европа пыталась бы сплотиться против турок. Впрочем, в единство Европы я не верю от слова совсем.
— Не томи, Егор Иванович, — голос государя прозвучал низко и строго, как удар колокола. — Говори главное.
— Главное, Ваше Величество, предельно ясно, — я поставил кубок на стол. — Биться нам придется с нашим основным врагом — Османской империей. Но турки не ударят в лоб. Они хитры. Они включатся в прямую борьбу только после того, как мы по уши увязнем в кровавой резне с казаками.
Как более подробно было бы рассказать про «прокси» войска, что стало нормой в будущем, я не нашелся. Я подошел к разложенной на столе карте и ткнул пальцем в Причерноморье.
— Бунт вспыхнет в тылу. Казаки начнут резать наши пути, перекрывая все дороги снабжения в Крым. Они отрежут наши передовые гарнизоны от обозов с хлебом и порохом. И вот тогда, когда наши полки будут истощены блокадой, османские войска и их флот получат безграничные возможности для маневра. Они просто перехватят Крым голыми руками. А Вена? Вена будет радостно подливать масло в огонь, спонсируя казаков через своих шпионов.
Я усмехнулся, глядя на побледневшего Таннера.
— Впрочем, это продлится недолго. Не думаю, что в подвалах Габсбургов сейчас завалялось много лишнего серебра. А украинские казаки, государь, на малую плату за предательство никогда не соглашались.
В целом картина грядущего капкана была предельно ясна всем присутствующим. Но, если уж говорить начистоту, весь этот спектакль в государевом кабинете — эту развернутую, словно для нерадивых учеников, лекцию по геополитике — я затеял исключительно с одной целью. Мне нужно было до звона в нервах проверить лояльность Бернарда Таннера.
Когда мы, откланявшись, наконец вышли из душного кабинета Петра Алексеевича в прохладные, гулкие коридоры дворца, австриец едва заметно выдохнул. Он был бледен, а на его напудренном лбу блестела испарина.
Я остановился, пропуская мимо спешащих куда-то дьяков, повернулся к бывшему послу и вкрадчиво спросил:
— Ну что, Бернард? Готов ли ты теперь русской короне настоящую службу сослужить?
Таннер нервно сглотнул, затравленно оглянулся по сторонам и почти прошептал:
— Только ради всех святых, не говори мне, что ты хочешь направить меня послом к этим дикарям… к казакам? Я же не вернусь оттуда с головой на плечах!
— Признаюсь честно, мысль такая была, — я усмехнулся, наслаждаясь его ужасом. — Но не бойся. Для визита в Дикое Поле у меня есть другие, менее ценные люди. Нет… не так, более способные к таким делам люди. Именно они донесут до казацких старшин благую весть о том, что Москва готова щедро перекупать их сабли.
— Хочешь посеять разброд, жадность и недоверие среди казачества, чтобы они вцепились друг другу в глотки, а потом разом по ним ударить? — дипломат мгновенно уловил суть интриги. Умный сукин сын, ничего не скажешь.
— Давай-ка, Бернард, ты все свои блестящие аналитические догадки оставишь при себе, — мой голос лязгнул металлом. — От тебя мне нужно другое. Мне нужно тайное, но совершенно обязательное письмо твоему бывшему сюзерену, императору Леопольду. Письмо, написанное твоей рукой, твоим слогом и скрепленное твоей печатью.
Австриец побледнел еще сильнее, если такое вообще было возможно.
— Господи… Если я стану откровенно и нагло врать в депешах в Вену, как я смогу потом вообще исполнять обязанности дипломата? Мое имя будет растоптано! Об этом же рано или поздно станет известно всей Европе, и тогда я стану изгоем!
— Успокойся. Прямая ложь — удел дураков, — я похлопал его по вздрагивающему плечу. — Мы составим твое послание так тонко, что комар носа не подточит. Ты напишешь, что «достоверно слышал некие слухи», что «осмеливаешься предполагать», но «в деталях не уверен». А я, в свою очередь, совершенно случайно «проговорюсь» в приватной беседе, подтверждая твои измышления. Или…
Я выдержал театральную паузу и, глядя прямо в его бегающие глаза, невинно поинтересовался:
— А ты часом не заметил, Бернард, что в последние недели за тобой по пятам топчутся какие-то хмурые люди? И я сейчас говорю отнюдь не о твоей официальной охране.
— Заметил, — предельно серьезно, с затаенной злобой ответил Таннер. — Но с недавних пор они ходить перестали. Я так понимаю, барон, меня всё это время держали на улице как живую наживку, чтобы выявить и поймать австрийских шпиков?
— Не так, Бернард. Они не были австрийцами. Они были твоими земляками, богемцами, — ласково поправил я.
Этот крошечный факт, брошенный вскользь, произвел на Таннера эффект удара под дых. Осознание того, что за ним шпионили не чужие, а свои же, богемские братья по крови, изрядно его подкосило.