Империя (СИ)

— Я удивлен, — Ланьтань заговорил первым. Вопреки ожиданиям русских, он обошелся без долгих восточных расшаркиваний и цветочных метафор. Он перешел прямо к делу. — Я был в этих краях чуть больше года назад, и здесь не было и половины того, что нарыто сейчас.
Маньчжур окинул взглядом бревенчатые стены переговорной избы.
— Вы должны срыть эту крепость, — ровным, почти будничным тоном продолжил полководец. — Срыть до основания. А мы взамен готовы разрешить вам проход по Амуру. Быть может, даже позволим заходить с товарами в Сунгари. С обязательным таможенным досмотром, разумеется. Соглашайтесь. Москва далеко — год в пути. А Пекин близко. Меньше месяца пути.
  
Голицын чуть наклонил голову, внимательно слушая гортанную китайскую речь, которую тут же перекладывал на русский толмач. Впрочем, князь уже несколько месяцев усердно изучал язык противника и улавливал суть еще до перевода.
— Я понимаю, славный Ланьтань, что ты, как верный слуга богдыхана, просто обязан был произнести эти слова для протокола, — Василий Васильевич мягко улыбнулся. — Но давай отбросим эти условности. Раз уж мы сели за один стол, давай говорить начистоту. Мы оба знаем, что ничего мы срывать не будем.
Ланьтань медленно поднялся со своего табурета, поправляя тяжелый шелк одеяния. Лицо его оставалось каменным.
— Тогда, к моему глубочайшему сожалению, — произнес он, глядя Голицыну в глаза, — сперва нам придется пролить кровь. Много крови. А уже потом разговаривать. Но беда в том, русский князь, что когда льется кровь, разговаривать уже не хочется. Одним хочется мстить, а другим — добить подранка.
— Глубокая мысль. Истинно так, — кивнул Голицын, даже не думая вставать. Князь небрежно покрутил на пальце перстень с огромным сапфиром. — Но смею тебя заверить, почтенный, что и поражения бывают разными.
Ланьтань замер у дверей. Толмач поперхнулся, но перевел.
— Война — дело темное, — негромко, доверительно продолжил Василий Васильевич. — Если вдруг, в пылу осады, ты, Ланьтань, совершенно случайно совершишь какую-нибудь… скажем так, небольшую тактическую ошибку. Ошибку, которая позволит нам сохранить жизни наших солдат, а тебе — сохранить остатки армии… Я эту ошибку пойму.
Голицын сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и добавил с холодной, деловой интонацией:
— А еще я ее оценю. В очень большое количество отборного серебра.
Ланьтань на секунду замер. Затем уголки его губ едва заметно дрогнули в усмешке. Он не возмутился. Не выхватил саблю от нанесенного оскорбления. Он лишь бросил долгий, оценивающий взгляд на русского дипломата.
Да, он был гордым маньчжуром. И маньчжуры исторически презирали этнических китайцев именно за их повальную, въевшуюся в плоть и кровь коррупцию. Но, как оказалось, хваленая маньчжурская принципиальность и честность работали лишь до того момента, пока им самим не начинали предлагать взятки. Причем взятки имперского размаха — за решение вопросов ценой в тысячи жизней.
Ланьтань ничего не ответил. Он молча вышел на морозный воздух. Но Голицын, оставшись в избе, удовлетворенно отпил вина. Наживка была заброшена. Теперь дракону предстояло решить: попытаться проглотить бетонную крепость или взять серебро и уйти живым.
Полководец Ляньтань отнюдь не был бессребреником. Он не был казнокрадом в привычном, наглом понимании этого слова, не обворовывал собственное войско в открытую, а потому в Пекине считался человеком кристально чистым. Но истина заключалась в другом: он просто воровал изящнее и брал меньше, чем остальные царедворцы. И предложение русского князя глубоко запало в его расчетливый ум.
Однако маньчжурская гордость требовала пробы сил.
— Ты с чего пообещал ему серебро за ошибку? — спросил Талбузин, начиная даже обижаться на то, что с ним не согласована попытка покупки лояльности вражеского полководца.
— А ты видел, каким внимательным и как вел себя толмач китайский? Не прост он… И что услышит? Что за ошибки полководца мы платим? — Голицын устроил урок дипломатии.
— А ведь любое можно принять за намеренную ошибку и тогда…
— Все верно. И тогда Ландуня, поистине неплохого полководца, его обвинят. Солдаты расстроятся, офицеры потеряют дух…
— Ох и хитер же ты, Голицын…
«Был бы поистине хитер, не пойман был бы во время Стрелецкого бунта,» — подумал Василий Васильевич.
  
Глава 15
 
Албазин.
18 апреля 1685 года.
Через два дня, на рассвете, когда солнце еще не вступило в свои права и над Амуром висел густой, молочный туман, маньчжурская конница ринулась на штурм.
Они надеялись на внезапность. Но их уже ждали.
Бейтон и Толбузин не зря ели свой хлеб. Еще накануне ночной вылазке казаков удалось взять ценного «языка» из командного состава неприятеля. Пленный, после недолгих уговоров каленым железом, выложил всё. К тому же русские дозорные с башен давно проанализировали перемещения ударных маньчжурских соединений — тех самых «знаменных» частей, которые имели наибольший опыт в нанесении первого, сокрушительного удара. Направление атаки было вычислено с пугающей точностью.
Русские выжидали. В передовых острогах стояла мертвая, звенящая тишина. Ни единого выстрела не прозвучало, пока маньчжурские воины, увязнув в размокшей земле, не подошли вплотную к глубоким рвам и не начали спешиваться, готовясь лезть на земляные валы.
Это была их роковая ошибка.
Тишину разорвал оглушительный, слитный рев десятков орудий. Бастионы выплюнули в туман тонны свинца и чугуна. Скрытые до поры новейшие гаубицы-«единороги» ударили в упор, засыпая всё пространство перед рвом густой, смертоносной картечью.
Она выкашивала лучших маньчжурских воинов целыми рядами, превращая элиту армии Канси в кровавое месиво из рваной плоти, изломанных доспехов и бьющихся в агонии лошадей. А то, что не успели сделать пушкари, хладнокровно довершали штуцерники, выбивая из дальнобойных винтовалей уцелевших командиров.
Потери китайцев в первые же минуты исчислялись сотнями. Ляньтань, наблюдавший за бойней с безопасного расстояния, стиснул зубы до скрипа. К нему пришло леденящее понимание: взять этот бетонный укрепрайон с наскока будет не просто крайне сложно. Это будет стоить ему всей армии.
Но понимание того, что взять Албазин невозможно в принципе, к нему еще не пришло…
Отчаянный вой маньчжурских рожков прорезал пороховую гарь. Ляньтань, спасая элиту от полного истребления, бросил в бой резерв — легкую конницу из «желтого знамени» с приказом провести разведку боем на левом фланге, у правофланговых бастионов. Это была попытка нащупать слабину, заставить русских растянуть силы.
Степная кавалерия, гикая и распуская по ветру бунчуки, веером рассыпалась вдоль линии фортов, поливая защитников градом стрел. Но и этот маневр разбился о железную дисциплину обновленного Албазина. На валах сухо щелкнули затворы. Залп ротных стрелков прозвучал как единый хлопок гигантского бича. Свинец снес первые ряды всадников вместе с лошадьми.
А затем створки северных ворот с лязгом распахнулись. Оттуда, сверкая в лучах пробивающегося сквозь туман солнца отточенными палашами, вырвалась казачья сотня. Рубка была короткой и беспощадной. Русские не брали пленных в этой свалке — они просто втоптали разведку Ляньтаня в кровавую грязь, отбросив выживших маньчжуров к лесу. Земля перед Албазином осталась за защитниками.
— Как-то легко все это, — задумчиво сказал Алексей Ларионович Толбузин, первый воевода Албазина.
Он, вместе с другими командирами, наблюдал за боем из центрального, самого мощного, с башней из камня и бетона, бастиона.
  
— Так столько готовились, столько людей и лошадей загубили, чтобы добраться сюда и привезти пушки… Мы свои потери в людях получили еще до войны. И неча нынче более терять людей. Очередь маньчжуров, — заметил Голицын.
Тут же прибежал на командный пункт Афанасий Иванович Бейтон, второй воевода Албазина.
— Все… отправились корабли. И да помоги нам Бог, — сказал он, потом начал было креститься по латинскому обряду, мотнул головой и перекрестился по-старообрядчески.