Империя (СИ)

Конечно же, мы перестраховывались. Безусловно, перед тем как выйти на Божий суд, мои лучшие, самые меткие стрелки были скрытно расставлены по крышам и чердакам, чтобы жестко контролировать всё пространство майдана и настроение толпы. Никто режим максимальной опасности — «желтый цвет» — не отменял.
Три трупа застыли в пыли, не добежав до меня пяти шагов. Двое оставшихся бунтовщиков, обрызганные кровью товарищей, замерли как вкопанные, выронив сабли.
  
— Вы что, безумцы, желаете, чтобы прямо сегодня все здесь, на этом майдане, полегли⁈ — громовым, ледяным голосом выкрикнул я, обводя притихшую, вжавшую головы в плечи толпу острием шпаги. — И волю последнюю своего убиенного старшины выполнить не желаете⁈ Вопреки своей клятве и вере в Господа Бога⁈
Тишина была мне ответом.
И действительно, судя по всему, на этом кровавый спектакль был окончен. Больше буйных голов, готовых прямо сейчас сложить буйну головушку под пули моих снайперов, не нашлось. Толпа медленно, угрюмо начала расходиться.
Правда, к вечеру, как мне доложил Глеб, почти четыре десятка самых непримиримых казаков, сторонников убитых Булавина и Некрасова, молча оседлали коней, сбежали из городка и устремились в неизвестном направлении, вглубь Дикого поля. Ну да и пес с ними. Им никто препятствий не чинил. Пусть бегут в степь, без лидеров они теперь просто стая разбойников.
А мне еще приходилось оставаться в провонявшем кровью и солью Бахмуте, чтобы навести здесь мало-мальский, твердый государственный порядок.
Вечером, в той же самой избе, но уже без Булавина, я диктовал условия изюмскому полковнику Донцу-Захаржевскому и нововыбранным, гораздо более сговорчивым старшинам Бахмута.
— Пятьдесят долей от всей добытой соли будет отныне и впредь отходить Державе нашей, лично в казну Государю! Мне — двадцать долей. И по пятнадцать долей — Изюмскому полку и Бахмутскому куреню! — безапелляционно, ставя жирную точку в споре, распределил я потенциальную доходность этого бездонного кладезя.
Возражений ни у кого не возникло. Да и после того наглядного, жестокого представления, что было мной предложено взыскательному зрителю на майдане, вряд ли у многих осталось особое желание протестовать.
Да и, по сути, если отбросить эмоции, я ведь распределил всё относительно справедливо. Государство получало львиную долю. Полковники — солидный куш на содержание рубежей.
Ну, кроме того нюанса, что я скромно взял лично себе аж двадцать долей… Но ведь и мой новый, индустриальный город будет строиться прямо тут, рядом! И я всерьез собирался устроить здесь колоссальное, промышленное производство по забою скота, засолке и копчению мяса и рыбы. Чтобы иметь возможность максимально уменьшить логистическое плечо. При неизбежном затягивании грядущей, большой войны с османами (а я прекрасно понимал, что за одну кампанию мы турецкий вопрос окончательно не решим), эти солеварни и мясокомбинаты позволят мне бесперебойно организовывать стратегические поставки провианта в действующую армию.
На следующий день мы стояли в чистом, ковыльном поле на берегу Кальмиуса. Ветер трепал полы моего кафтана. Я окинул взглядом холмы, скрывающие под собой черное золото — уголь.
— Вот тут. Здесь нашему новому городу-заводу и быть, — тихо, но твердо сказал я, широким жестом указывая рукой на девственную степь.
А ведь это чертовски приятно — чувствовать себя тем человеком, который закладывает новые, великие города. Ощущение созидания. Это намного глубже и приятнее, чем даже триумф полководца, просто гоняющего врагов по степи.
Мне нравится создавать, а не разрушать, даже чужое. Но разрушать чужое, чтобы создать свое — нравится все же больше.
От автора: Сфера надежды защищает наш мир от новых Демонских земель. Надежно запечатывает место открытия врат, но что если в этот раз под Сферой осталась деревня с жителями…
 https://author.today/work/351999
  
Глава 13
 
Москва.
10 апреля 1685 года
В роскошных, душных покоях, Мария Казимира Сабеская, вдовствующая королева польская, как сказали бы «в отставке», ибо избран новый король, судорожно и нервно готовилась к сегодняшнему дню.
Две последние недели она так нещадно гоняла свою многочисленную прислугу, что бедные девки и лакеи порой не успевали даже сомкнуть глаз. Стареющая, но всё еще амбициозная и хищная экс-королева металась из крайности в крайность. То одну приемную комнату вдруг объявляла недостаточно помпезной и всё спешно переделывали, то другую залу приказывала срочно обставить привезенными из Варшавы тяжелыми картинами и мраморными скульптурами, чтобы пустить пыль в глаза.
Сегодня должен был состояться визит, от которого, как она надеялась, зависело её политическое будущее…
Лишь здесь, в России, в пожалованной ей роскошной усадьбе, вдали от варшавского двора, Мария Казимира де ла Гранж д’Аркьен впервые за долгие десятилетия почувствовала себя поистине свободной. По крайней мере, в выборе интерьеров. Ну и никто не давил на нее, не заставлял казаться кем-то другой.
Её покойный муж, великий полководец, правда который сильно просчитался у Вены, король польский Ян III Собеский, был человеком суровым. А еще и стремился, чтобы ни у кого не было сомнений в этой черте характера короля. Он предпочитал, чтобы в каждой комнате их дворца на стенах тускло поблескивало холодное и огнестрельное оружие, а с дубовых панелей скалились чучела медведей, волчьи шкуры и прочие жуткие охотничьи трофеи.
По твердому мнению утонченной француженки, ставшей волею политических судеб женой сарматского короля, все последние годы своей замужней жизни она провела не в королевской резиденции, а в пропахшей порохом и псиной казарме. Пока она была королевой, то многое прощалось или не замечалось. Но теперь как вспомнит, так и брезгливо поморщится.
Здесь же, под Москвой, она была сама себе полновластная хозяйка и обустраивала всё исключительно так, как считала нужным: с французским изяществом, гобеленами, венецианскими зеркалами и китайским фарфором.
Ну а когда её управляющий с почтительным трепетом сообщил, что через две недели её резиденцию с официальным визитом навестит сам юный русский Государь, Петр Алексеевич… О, тут выбора не оставалось. Вдовствующей королеве пришлось с головой уйти в суетливую, нервную подготовку этого грандиозного приема. Это был её шанс закрепиться на новом Олимпе.
Дошло до того, что она милостиво, но настойчиво попросила у супруги генерала Стрельчина, отбывшего усмирять степь, прислать к ней в усадьбу тех самых прославленных европейских музыкантов, которые всё еще квартировали в Соколиной усадьбе генерала. Прием должен был поразить русского царя европейским лоском.
Даже если царь и пробудет в гостях несколько минут.
— Сын мой, я заклинаю тебя: прошу, веди себя сегодня исключительно скромно. И не смей высказывать вслух всего того недовольства, коего я от тебя в последнее время наслышалась, — строго, поджав напудренные губы, Мария Казимира давала последние наставления своему старшему сыну, принцу Якубу Людовику Собескому.
— Мадам, я с вами всё еще категорически не согласен в том, что касается выбора нашего постоянного места жительства, — холодно, с нескрываемым раздражением в голосе вновь возразил Якуб, поправляя кружевное жабо. — Вы же прекрасно знаете, что по своей крови, связям и предназначению я вполне мог бы со временем стать одним из курфюрстов Священной Римской империи! А мы сидим в этих снегах!
  
Женщина лишь тяжело вздохнула, прикрыв глаза веером.
В глубине души она порой и сама сомневалась. Идея спешно переселиться в варварскую, непонятную Россию иногда уже не казалась ей таким уж безупречно верным шагом. В конце концов, останься она в Европе, разве не получилось бы так, что она со своими сыновьями и, главное, с юной красавицей-дочкой, принцессой Терезой Кунегундой, могла бы занять куда более высокое и привычное положение при европейских дворах?