Империя (СИ)
Но почивать на лаврах было некогда. Его путь лежал на запад — в Варшаву.
Перед самым его отбытием из ставки Ромодановского пришла депеша из Москвы: официальное приглашение посетить коронацию нового польского короля. Делегация именитых московских бояр должна была торжественно выехать из столицы лишь через неделю, утопая в роскоши и медлительности.
Но у Таннера были свои, тайные, теневые задачи. Ему следовало оказаться в Речи Посполитой задолго до официальных торжеств в честь Фридриха Августа II, курфюрста саксонского, который вот-вот должен был примерить польскую корону как Август II Сильный.
Глядя на проносящиеся за окном кареты высокие ели, Таннер хищно улыбался. Международная ситуация складывалась просто идеально. На шахматной доске Европы появлялась новая, амбициозная фигура, с которой можно было заключить крайне выгодный для России союз.
Новому польскому королю, чужаку на варшавском троне, жизненно необходимо было показать гонористой шляхте свою силу. К тому же, Август был молод, невероятно тщеславен, горяч и пока еще слишком неопытен, чтобы рационально оценивать внешнеполитические риски.
Таннер знал, за какую ниточку дернуть. Если в приватной беседе, под хорошее рейнское вино, вкрадчиво пообещать молодому Августу помощь в возвращении богатейшей шведской Померании… О, тогда поляки и саксонцы, ослепленные жаждой наживы и славы, сами соберут свои последние силы и радостно ввяжутся в бессмысленную, изматывающую войну со шведским львом.
А Россия, тем временем, получит столь необходимую ей передышку. И Бернард Таннер был именно тем человеком, который должен был вложить этот отравленный клинок в руку польского короля.
Глава 10
Тюмрюк. Кубань.
5 апреля 1685 год.
Когда я только вел свои полки в эти выжженные солнцем ногайские степи, у меня был жесткий, прагматичный расчет. И теперь он оправдывался в полной мере. Ситуацию с Ногайской Ордой нужно было ломать через колено, принуждая их склониться в сторону России. Пусть не в полном составе — среди степняков хватало тех, кто уже по уши замазал себя в кровавых непотребствах, набегах и откровенных злодеяниях, — но основная масса должна была вернуться под высокую руку русского царя. Без вариантов.
Поэтому нам пришлось на некоторое время встать здесь твердым лагерем. Дни сливались в бесконечную череду: я принимал пестрые делегации из разрозненных кочевий, выслушивал льстивые речи, принимал дары и тут же, не меняясь в лице, отдавал жесткие приказы драгунам на жесточайшее подавление любого вооруженного инакомыслия.
— Как тебе, атаман, эти места? — спросил я Акулова.
Мы стояли на высоком яру, подставив лица ветру. Внизу, сверкая под ослепительным солнцем, несла свои стремительные, мутноватые воды Кубань. Вокруг, до самого горизонта, раскинулась первозданная, дикая природа — ковыльное море, волнующееся под порывами ветра.
— Благодать, Егор Иванович, — глухо ответил казак, поглаживая эфес шашки и щурясь на противоположный берег. — Земля тучная, вольная.
— Вот и закладывайте здесь станицы, — бросил я будничным тоном, не отрывая взгляда от горизонта.
Атаман резко повернул ко мне голову, в его глазах мелькнуло искреннее удивление. Рубака и воин, он мыслил категориями набегов и стычек, у него пока не хватало стратегического кругозора, чтобы осознать саму суть государственной экспансии. Экспансии условного «леса» на дикую «степь».
А ведь математика выживания была проста: если мы прямо сейчас не вобьем здесь железные сваи, не создадим железобетонную точку опоры для Российской державы, то всё будет зря. Сегодня мы пролили кровь и усмирили бунт, но завтра эту землю придется завоевывать опять. А потом послезавтра.
Я не имел ни малейшего желания оставлять своим потомкам державу, которая будет вечно кровоточить и бурлить на своих южных окраинах. Да, я прекрасно понимал, что границы империи — это всегда живой, неспокойный нерв. Вопрос заключался лишь в том, где именно этот нерв будет пролегать. И в том, что критически необходимо для будущего России.
Возможно, я заглядывал слишком далеко. На века вперед. Но я точно знал: там, за горами, нужна нефть. Поэтому Баку обязан стать русским городом. И для этого политику на всем Северном Кавказе нужно было выстраивать грамотно, без сантиментов, с мощным заделом на будущее.
Здесь я опирался на горький опыт своего грядущего времени. Допустить затяжные, изматывающие партизанские войны в горах и предгорьях означало сжечь в этой топке колоссальные людские и финансовые ресурсы. Поэтому стратегия вырисовывалась циничная, но эффективная: нужно было найти среди горцев один сильный, авторитетный клан.
С одной стороны — щедро купить его верхушку, засыпав золотом и привилегиями, а с другой — привязать к России настолько крепко, повязав кровью и общими интересами, чтобы они уже никуда не делись и сами держали в узде соседей.
Именно сейчас, пока железо было горячо, открывалось уникальное окно возможностей для быстрого усмирения и взятия под полный контроль Северного Кавказа, с последующим мощным замахом на Закавказье. В этом регионе не должно быть никаких серьезных шпионских игр со стороны Британии. Никакой «Большой игры». Османов отсюда придется выдавливать с кровью, планомерно и безжалостно их ослабляя, ибо мы уже вступили в стадию экзистенциальной, смертельной войны с Блистательной Портой. Избежать этого столкновения Россия просто не могла. И я, как человек, знающий историю не по учебникам, а по факту, осознавал это с кристальной ясностью.
— Акулов, тебе доверить можно переговоры? — спросил я.
— Мне? — спросил казак выплевывая кусок шашлыка.
Между прочим, вкуснейшего шашлыка, который я лично готовил на поляне с видом на Кубань.
— Да, атаман. Ну нет у меня времени. Нужно многое еще решить. Потому тебя попрошу. Черкесы… Нужно с ними договориться, где кто станет смотреть на Кубанью и за Северным Кавказом. Где казаки, где они, — сказал я.
Да, есть еще одна опора. Черкесы без того, что им некуда больше бежать, турок-то мы вышибли из региона, станут лояльными. Они и без того уже готовы к сотрудничеству.
Но поехать на переговоры с черкесами — это потерять не менее месяца своего времени. Да и зачем, если вопрос скорее в системе взаимоотношений казаков и черкесов. Ногайцев нынче никто не спрашивает.
* * *Едва минуло две недели со дня сражения, как я уже располагался в захваченной османской крепости Темрюк, размышляя над весьма нетривиальным вопросом: как бы ее переименовать? Прежнее, татарско-турецкое название категорически не подходило для нового, грозного русского форпоста. Ну не Темрюк же называть.
Взять эту твердыню, к моему удивлению, не составило почти никакого труда. Секрет оказался прост: османские командиры совершили фатальную глупость. Некому было защищать крепость. Так что когда мы подошли и потребовали сдачи, с тем, что остатки гарнизона отправим в Анапу, турки согласились.
Именно отсюда на помощь восставшим ногайцам ушел сводный отряд, собранный со всех турецких укреплений восточного побережья Азовского моря. Даже из Анапы турки умудрились прислать две сотни аскеров.
Они шли в степь не столько воевать с нами, сколько поддержать ногайцев политически, ну и провернуть выгодный гешефт — обменять у кочевников старое оружие на продовольствие, с которым у турецких гарнизонов наметились серьезные проблемы.
Ибо Черное море отныне было далеко не факт, что турецким. Раньше османский флот считал эти воды своим внутренним озером, свирепствовал здесь безнаказанно, диктовал условия и чуть ли не под корень разрушил морскую торговлю Крыма. Но времена изменились.
Теперь по волнам хищно рыскал наш линейный корабль в сопровождении трех тяжелых фрегатов. Справиться с такой ударной группой мог либо полноценный османский флот, выведенный из Босфора, либо очень сильная, специально собранная эскадра.
Так что расклад сил поменялся зеркально: раньше турки клевали нас, теперь мы рвали на куски их коммуникации. Чтобы просто обеспечить ту же Анапу продовольствием и провести банальную ротацию истощенного гарнизона, османам — а они, по моим агентурным донесениям, так этого и не сделали — пришлось бы снаряжать целую морскую экспедицию под охраной десятка боевых кораблей. Иначе наши фрегаты пустили бы их неповоротливые грузовые барки на дно.