Империя (СИ)
И всё же в душе Никиты Даниловича скребли кошки: он, считавший себя без малого гением этой кампании, прозевал заезжего моряка! Этот варяг легко миновал все посты, беспрепятственно бродил по причалам и, будь у него злой умысел, мог бы сжечь до ватерлинии все ценнейшие русские призы — и парусники, и галеры.
— Чего ты хочешь? — хмуро буркнул градоначальник.
— Я хочу, чтобы вы немедленно написали русскому царю, — твердо глядя в глаза генералу, начал Крюйс. — Я сам наберу команды. У меня уже есть договоренности с моими соотечественниками — поверьте, норвежцы умеют ходить по этим суровым морям. Будет серебро — я найму самых достойных, обстрелянных офицеров. Но если мне отдадут эти захваченные шведские фрегаты в полное пользование, это будет уже не просто горстка кораблей. Это будет настоящая эскадра, и тогда я хотел бы…
— Да ты не можешь ничего требовать! — вскинулся Глебов, не дослушав толмача и бесцеремонно перебив морского волка. — Ты просто разбойник! Капер — это бандит с казенной бумажкой на разбой!
Корнелиус Крюйс подался вперед. Его выбеленные морской солью глаза сузились.
— Хорошо. Тогда я сейчас же развернусь и уйду, — предельно серьезно, чеканя каждое слово, произнес норвежец. — Я порву этот каперский патент на ваших глазах. Я брошу те корабли, которые мне уже дали в пользование, там, у острова Эзель. Никуда их забирать не стану. И разбирайтесь дальше сами: и с этими лоханками у причалов, и со всем остальным.
При этих словах Глебов внезапно ощутил липкий укол страха. Генерал-майор и так погряз по горло в текущих делах: город в разрухе, хозяйство в упадке. А тут этот упертый норвежец угрожает оставить бесхозные корабли где-то у черта на куличках, за которые государь непременно спросит с него, Глебова, и спросит головой! Но как сухопутному генералу охранять брошенные в море корабли?
— Стой… — Глебов тяжело сглотнул и скрипнул зубами. — Хорошо. Я направлю государю нужную бумагу. Но называть себя русским адмиралом ты не смеешь, пока сам государь тебя в этом звании не утвердит!
Отправить депешу царю из недавно взятой Риги было делом не просто сложным, а смертельно опасным. Глебов, как опытный служака, перестраховался: отписал сразу три копии и отправил их с тремя разными группами вестовых. Более того, на первых порах, пока курьеры не миновали самые гиблые участки вокруг города, их сопровождал усиленный конвой. В окрестных лесах всё ещё продолжали лютовать недобитые шведские отряды, хотя их пыл заметно угасал с каждым днем.
На руку русским играл трескучий балтийский мороз. Спрятаться недобиткам было негде: памятуя жестокие, но эффективные методы Стрельчина, Глебов заблаговременно отрядил летучие отряды русских драгун и казаков по всем окрестным деревням и хуторам. Лишенные крова, шведы попросту замерзали в заснеженных чащах. Вскоре большая часть вражеских фуражиров перестала беспокоить рижские предместья: те, кто не сгинул от стужи, мелкими группами потянулись на север, пытаясь пробиться к Нарве или Пскову.
Получив официальное, пусть и неохотное добро Глебова, Корнелиус Крюйс немедленно развернул кипучую деятельность. Не теряя времени, он — разумеется, под недремлющим оком глебовских соглядатаев — прочесал портовые кабаки, выискивая в Риге всех своих земляков-норвежцев. Улов оказался весьма недурным: более трех десятков из них были крепкими моряками. Услышав условия, которые диктовал им новоиспеченный «русский адмирал», почти все не раздумывая ударили по рукам.
Затем Крюйс взялся за команды французских и датских торговых судов, застрявших в порту. Но здесь дело пошло туже. Лишь немногие авантюристы решились расторгнуть свои старые, надежные контракты, преступить прежние присяги и встать под знамена сомнительного, никем официально не признанного флота России. Впрочем, норвежца это не останавливало — начало было положено.
И все же даже среди них нашлись желающие, как и три офицера, чьи имена Крюйс тут же вписал в свой потрепанный судовой журнал. Глебов лишь поражался тому, как этот человек — с явно авантюрным складом ума и повадками под стать — вот так, влегкую, играючи, собрал команду на целый фрегат. Более того, не теряя ни дня, норвежец тут же, прямо на заснеженных причалах, принялся муштровать своих новобранцев.
— Я забираю этих людей в Кёнигсберг. Там сейчас стоят мои фрегаты. Пусть учатся морскому делу, а там я распределю их по другим кораблям, — заявил моряк, или, вернее сказать, предупредил, ибо он не спрашивал дозволения, а ставил генерала перед фактом.
— Забирай! — махнул рукой Глебов, смертельно уставший спорить с этим въедливым, неугомонным чужеземцем.
— Через месяц должна открыться навигация, и я вернусь сюда, — прищурившись на серые балтийские волны, бросил Крюйс. — Сохраните город за русскими, генерал. Иначе, если у меня не будет надежной базы, я не смогу ничего полезного для себя и русского царя.
С этими словами Крюйс, свистнув свое немногочисленное охранение, спешно направился в сторону Кёнигсберга.
* * *Москва.
22 февраля
— А ты, Егор Иванович, перестал со мной совет держать, — тяжело, как камень уронил, сказал Матвеев.
Он дождался, пока мы выйдем в гулкие сени и все прочие бояре, кланяясь, разойдутся. Артамон Сергеевич остановился у оконца, застекленного мутноватым стеклом и цепко, по-стариковски крепко придержал меня за рукав ферязи.
— То не мои тайны, Артамон Сергеевич, — спокойно ответил я, глядя прямо в его выцветшие, но умные глаза. — То государевы тайны. Не обессудь. И не нужно так со мной, боярин. Нынче мы с тобой в одном чине.
— Ну да, ну да, государевы… — Матвеев криво, недобро усмехнулся в седую бороду. — А что до чинов… Так чего же ты не скажешь мне, что по жене так и вовсе князем стал. И ногайцы тебя приняли, как своего. Что? Думал не ведаю я того, что тесть тебя поставил в наследники в третью очередь?
— А того я и не скрывал, Артамон Сергеевич. И не ищу я ссоры, но и не теле нынче, чтобы меня гонять. Али вместе, али порознь, но тогда враги, — жестко сказал я, выдергивая свою руку из захвата Матвеева.
— Но знать ты должен, сокол ты наш залетный, что слежу я за тобой. И вижу прекрасно, что за широкой спиной государя учинил ты свою собственную тайную службу. И следишь, пострел, везде. Даже и за мной, старым, пробовать следить вздумал. Не обессудь уж и ты, Егор Иванович, но трое твоих лихих людей, которые надысь за мной по Москве хвостом ходили, нынче гостят у меня в глубоких подвалах. Да в колодках, — сказал Матвеев.
Ну хоть понятно стало, чего он так взбелинился на меня.
— Отпусти их, боярин… — сказал я очень тихо, сжав челюсти. Но удержаться от того, чтобы не напустить в голос изрядную толику ледяной угрозы и своего недовольства, не смог. Мои люди — это мои люди.
— Отпущу. Как же не отпустить, — Матвеев снова усмехнулся, но глаза его остались холодными и колючими. — Сам же ты только что складно говорил, и я с этим полностью согласен, что делаем мы одно, великое государственное дело. Вот и давай делать его вместе. Ты, сокол, со мной делись всем тем, что у тебя в твоих тайных тетрадках есть на других бояр. Ведь есть же, а? Я ж тебя насквозь вижу. Поделишься — и люди твои целы будут. И мы с тобой… союзниками станем.
— Оставляй себе этих людей. Потом отдашь, когда я твоих с десяток захвачу. Так что все по доброй воле, боярин. Но и мне от тебя кое что нужно. И ты мне поможешь с церковными иерархами разобраться, — я сузил глаза, принимая правила этой хищной игры. Раз уж мы торгуемся, то будем торговаться до конца. — А ещё, Артамон Сергеевич, заруби себе на носу: то, что я государю сто тысяч отдаю из своих личных денег, вовсе не значит, что ты под этот шумок урезаешь казенное довольствие и государственные заказы моей Русской торговой компании.
— Ишь, какой прыткий, — хмыкнул старый интриган. — А когда ж я свою долю с барышей получу? Почему бы мне, скажем, не иметь сорок паёв в этой твоей компании?
Я посмотрел на дворцовых рынд. Стоят такие… по старинке, в стрелецких кафтанах. Россия словно бы разделилась: в Преображенском уже почти европейская Россия, в самой Москве еще никак. Это как в иной реальности было с Петербургом и Первопрестольной.