Грешник

– Если вы скажете мне, что случилось, я все исправлю. Обещаю.
Валдман тяжело опускается в кресло и тянется к бару в виде глобуса, который стоит рядом с его столом.
– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает он, уже шаря в поисках стакана и графина с виски.
Я незаметно бросаю взгляд на часы. Сейчас только начало десятого.
– Спасибо, нет, – осторожно отказываюсь я. – Теперь, сэр, о том, что произошло…
  
– Да, верно, – бормочет он, делая глоток, и затем ставит графин с виски на стол между нами. – Сделка с Киганом.
Честно говоря, я в замешательстве.
– Сделка с Киганом, сэр?
Валдман моргает, глядя на меня воспаленными глазами, делает еще глоток и ждет, что я что-нибудь скажу.
Но что тут можно сказать?
– Каждая редакция этой сделки проходила юридическую проверку по крайней мере дважды, – говорю я, ломая голову и пытаясь вспомнить какие-либо потенциальные подводные камни, из-за которых Валдмана мог хватить удар. Но ничего не было, серьезно. Ничего. Это хорошая сделка, мы подготовились к любому непредвиденному обстоятельству, изучили каждый пункт договора, каждый код города и торговый налог скрупулезно отражены и указаны в соглашении. – Да, нам пришлось получить специальное одобрение от городского совета, но все прошло лучше и проще, чем мы вообще предполагали. А после того, как юристы Кигана прошерстили все документы по сделке, наша юридическая служба проверила все в последний раз. Там и близко нет ничего незаконного или неэтичного, я вам обещаю, сэр.
Валдман хмыкает.
– Незаконного, может, и нет. А вот неэтичного? Ты в этом уверен?
Я пристально смотрю на него. Знаю, я измотан из-за нехватки сна и стресса, выжат как лимон за последние четыре недели поздних ночей и ранних подъемов, пока старался подписать это соглашение, но моя голова всегда работала лучше всего в таких стрессовых условиях, и поэтому чувствую, что сейчас нахожусь в тупике. Поймите меня правильно, я первым признаю, что в прошлом заключал несколько сделок, которые раздвигали некоторые моральные границы, – в конце концов, лучшие деньги делаются на границах морали, – но в сделке с Киганом на это не было и намека. Ничего гнусного или подозрительного. Лишь несколько старых кирпичных зданий, которые будут превращены в новые центры получения прибыли. Черт возьми, даже как городской житель я думаю, что это хорошая сделка.
Валдман наконец понимает, что я, и правда, понятия не имею, на что он намекает, и раздраженно ставит свой стакан на стол.
– Продавец недвижимости – Эрнест Или? Он когда-нибудь упоминал что-то об аренде? Об арендаторах?
Простой вопрос.
– Ни разу, – уверенно отвечаю я. – И мы проверили все соглашения, зарегистрированные по этим трем зданиям за последние сорок лет. Никаких постоянных договоров аренды, никаких залогов в пользу третьих лиц, никакого неожиданного дерьма с историческим реестром. Это чистая собственность, сэр, даю слово.
– Ты ошибаешься, – говорит мне мой босс. – Потому что есть договор аренды и есть арендаторы.
Я качаю головой.
– Нет, мы проверили…
– Либо Или солгал тебе, сынок, либо он просто забыл, потому что это было неофициальное соглашение, заключенное двадцать лет назад.
– Если оно не было обнародовано…
– Меня сейчас не волнует долбаное раскрытие информации, – возражает Валдман. – Меня заботит то, что гребаные газеты дышат мне в затылок.
– Простите, сэр, я все еще не понимаю, почему прессе есть дело до каких-то случайных арендаторов…
– Монахини, Шон, – перебивает меня Валдман. – Это проклятые монахини.
Из всего, что он мог бы сказать, слово «монахини», пожалуй, находилось в самом конце моего списка возможных вариантов, и я все еще спрашиваю себя, правильно ли я его расслышал, когда он продолжает.
– Они организовали там приют и бесплатную кухню и в прошлом году использовали это место для размещения жертв торговли людьми.
Монахини. Приют.
Жертвы торговли людьми. Я моргаю.
И снова моргаю. Потому что это хреново.
– Старина Эрнест Или много лет не мог продать эти здания, поэтому сдал их в аренду монахиням за один доллар в год, чтобы списать налоги.
– Один доллар в год, – повторяю я.
Черт, это очень хреново.
Валдман смотрит на меня оценивающим взглядом и делает глоток виски.
– Я вижу, ты наконец-то осознал масштабы этой гребаной проблемы.
О, да, и дело в том, что сейчас не имеет значения, насколько законна и честна сама сделка. Потому что история такова: застройщик из другого штата выгоняет группу милых, добропорядочных монахинь из дома, где они творят добро. История заключается в том, что место благотворительности будет снесено и превращено в храм потребительства и алчности. История в том, что эти старушки-монахини – проклятье, я прямо сейчас вижу их в новостях, с маленькими платочками и очаровательными морщинистыми личиками – просто хотят накормить и одеть бедных, а большие плохие миллионеры обижают их и нуждающихся горожан, просто чтобы быстро заработать.
Черт, черт, черт. Как я, мать твою, мог это пропустить?
Я провожу рукой по волосам и с силой дергаю их, чтобы сосредоточиться.
– Вы хотите, чтобы я нашел способ отменить сделку?
– Черта с два, – фыркает Валдман. – Знаешь, сколько денег мы на этом заработаем?
Конечно, черт подери, я знаю, но ничего не говорю.
Мой босс наклоняется вперед, для пущей выразительности постукивая по столу.
– Нет, в интересах Кигана и Или продолжить работу, а нам и подавно. Сохрани сделку, но реши эту проблему. Восстанови нашу репутацию.
– Сэр?
– Ты меня слышал, – бурчит он. – Настоящая проблема – это наша репутация, а не сама сделка, поэтому тебе нужно спасти репутацию фирмы.
– Я… – На самом деле не знаю, что сказать. – Сэр, я ни хрена не смыслю в пиаре.
– Да, но ты подписал сделку, так что будет лучше, если пресса увидит именно тебя. К тому же на тебя приятно посмотреть, сынок. Что выставляет нас в положительном свете.
Я качаю головой.
– Сэр, пожалуйста…
– Шон, все уже решено. Я попросил Трента связаться с монахинями…
– Что?
– И они собирались послать свою настоятельницу или кого-то еще, чтобы встретиться с тобой, но полагаю, одна из сестер заболела, поэтому они отправили монахиню-стажера.
– Монахиню-стажера?
Кажется, Валдман теряет терпение.
– Ну знаешь, она вроде как еще не монахиня, но на обучении или что-то в этом роде. Я не знаю, это у тебя брат-священник, верно?
– Послушница, – произношу я, удивляясь, что все еще помню это слово. – Должно быть, она послушница, – а потом добавляю: – И мой брат больше не священник.
Он морщит лоб.
– Но это значит, что вся ваша семья католики. Верно? Ты католик?
– Раньше были католиками, а я перестал быть католиком в колледже, – отвечаю я, и что-то в моем тоне заставляет Валдмана заткнуться.
– Ах, ладно. Что ж, в любом случае эта монашка-стажер предложила приехать сюда, но мне кажется, будет лучше, если ты поедешь к ней. Так ты произведешь на нее лучшее первое впечатление. Она ожидает тебя в приюте в районе десяти часов.
Бросаю взгляд на часы. Через полчаса я буду пожимать руку монахине. Что, черт возьми, случилось с моим днем?
– Как зовут послушницу? – интересуюсь я, поднимаясь со стула. Резонно было бы отправиться туда, владея как можно большей информацией.
Валдман смотрит в экран своего компьютера.
– Э-э-э, Айверсон.
Мое сердце начинает бешено колотиться.
«Успокойся, Шон. В Канзас-Сити, наверное, много католиков с фамилией Айверсон».
Валдман прищуривается, просматривая записи, которые оставил для него его секретарь Трент.
  
– Зенобия, – произносит он. – Зенобия Айверсон.
– Зенни, – по привычке поправляю я. Валдман поднимает на меня глаза.
– Что, прости?
Я разглаживаю пиджак и беру свой портфель. Кровь бурлит от чего-то среднего между волнением и облегчением.
– Зенни. Она ненавидит имя Зенобия.