Грешник

Ее глаза снова наполняются слезами, и она притягивает меня к себе.
– Шон, – выдыхает она мне в шею, теснее прижимаясь своей грудью к моей, и еще крепче обхватывает мои бедра своими. А ее попка…
– Милая, – говорю я напряженным голосом. – Мне нужно, чтобы ты отпустила меня.
– Нет, – говорит она, обнимая меня еще крепче и зажимая мой возбужденный член между своим холмиком и моим собственным животом. – Твои слова прекрасны.
  
Я сдерживаю себя со всем терпением, на какое только способен, хотя мой голос звучит хрипло и резко, когда я прошу:
– Зенни, ты должна перестать ерзать у меня на коленях.
Эти слова заставляют ее отстраниться, чтобы посмотреть на меня, и в этот момент ее влагалище оказывается прямо напротив моей эрекции, и в ее глазах мелькает понимание. Она сглатывает, и ее лицо заливает румянец.
– О, – выдыхает она. Похоже, это слово заразно.
– Да уж, о, – поддразниваю я, пытаясь пошутить и не обращать внимания на очень грустный и изнывающий член. На печальное и ноющее сердце. – Будет лучше, если ты пересядешь, милая.
Она не двигается с места. Вместо этого сидит у меня на коленях и пристально смотрит на меня. Ее дыхание учащается, из-за чего идеальная, скрытая корсетом свадебного платья Иисуса грудь приподнимается.
Теперь мои бедра действительно дрожат от сдерживаемого желания, живот сжимается от напряжения. Мой контроль висит на волоске, и последние капли порядочности удерживают от того, чтобы не вытащить свой член из штанов и не залезть к ней под юбку, не найти ее складочки и не ввести в нее пальцы, а затем и член. Я хочу погрузиться в нее, пока ее свадебное платье развевается вокруг нас, прижать ее к своей груди и впиться зубами в шею. Я на самом деле ощущаю свою похоть как нечто физическое, как огонь или расплавленный металл, ползущий вверх по моим ногам к животу.
– Детка, – хриплю я. Мои руки дрожат, когда я обхватываю ее талию, чтобы осторожно снять с себя. – Это… ты… – Я не могу подобрать слов.
– Я что? – шепчет она.
– Я всегда буду хотеть обнять тебя, но прямо сейчас я думаю совсем не об объятиях, и я знаю, ты этого не хочешь.
Она смотрит на меня, на ее лице любопытство борется с ответственностью. И затем судорожно выдохнув, Зенни спрашивает:
– Что, если я этого хочу?
Я откидываю голову назад к стене.
– Зенни, – умоляю я хриплым голосом.
– Может… мы могли бы… в последний раз?
У меня нет ответа на это. Никакого. Потому что, если она спрашивает, хочу ли я трахнуть ее в последний раз, прежде чем она отдаст свою жизнь Богу, то тогда, конечно, мой ответ «да». Да, и я овладею ею сию же секунду.
Но я не уверен, что это хорошая идея. И, возможно, я попаду за это в ад.
– Это было бы неразумно, – говорю я, просовывая руки ей под подол и нащупывая ее бедра.
– Да, – соглашается она.
– И это было бы безумием – здесь, в этой комнате, так близко к часовне. – Я встаю, увлекая ее за собой.
– Да, – говорит она, обхватывая ногами мою талию и обвивая руками шею. – Полное безумие.
Я подхожу к двери этой комнатушки, закрываю и запираю ее на ключ. Я не знаю, что чувствую, а может, знаю, но чувств слишком много, и невозможно уследить за всеми сразу. Мне стоит остановиться, потому что в конечном итоге нам станет еще больнее, я ведь старше и опытнее и должен вести себя соответствующе, я должен опустить ее на пол.
Я не хочу отпускать ее. Не хочу останавливаться.
Если это моя последняя возможность обладать ею, я приму ее, проливая слезы.
– Эта маленькая монашка хочет быть оттраханной? – рычу ей на ухо, прижимая ее к стене. – Эта миленькая киска уже проголодалась?
Зенни запрокидывает голову назад, когда я нежно прикусываю ее шею, следя за тем, чтобы не оставить следов, которые ей потом пришлось бы объяснять, но достаточно сильно, чтобы заставить ее охнуть и задрожать. Под юбкой ее свадебного платья я нащупываю ее трусики и отодвигаю их в сторону, погружая два пальца в ее влагалище. Она влажная, чертовски влажная и восхитительно мягкая, и внезапно мне хочется полакомиться ею, я должен ощутить ее на своем языке.
Я позволяю ее ногам соскользнуть с моих бедер и ставлю Зенни на пол. Ее разочарованный стон, когда мои пальцы покидают ее влагалище, сменяется прерывистым вдохом, когда я тянусь к подолу ее платья. Другой рукой беру ее за запястье и прижимаю ладонь к ее губам, строго глядя на нее.
– Тихо, милая. Ты ведь не хочешь, чтобы все знали, что ты здесь трахаешься в своем красивом платье?
Она качает головой, широко раскрыв глаза и крепко зажимая рот рукой.
И это хорошо, потому что в тот момент, когда я опускаюсь перед ней на колени, из-под ее ладони вырывается низкий стон предвкушения. Стон, который я ощущаю всем своим существом, вплоть до кончика члена.
Я провожу языком по нижней губе, задираю подол ее платья и снимаю с нее простые белые трусики. Я жажду вкусить ее соки. Жажду облизать ее киску. Втянуть губами ее клитор.
И вот она предстает передо мной обнаженная, самая драгоценная ее часть. Опрятный треугольник темных кудряшек, спелый бутон ее клитора, выглядывающий из-под чувствительной кожи. И, открывая ее для себя большими пальцами, я вижу, как мягкие лепестки, которые я так люблю, раскрываются, являя взору ее скользкую, тугую сердцевину.
– Тебе было плохо? – бормочу я, задумчиво потирая ее клитор. – Закинь ногу мне на плечо, милая. Сейчас Шон все исправит.
Из-под ее ладони вырывается звук, очень похожий на «о боже, о боже», – но она все равно закидывает ногу мне на плечо, предоставляя доступ к своей сердцевине. Я утыкаюсь носом в ее кудряшки и глубоко вдыхаю, пытаясь запомнить кисло-сладкий, с землистыми нотками запах. Я стараюсь запомнить все: ее первый вкус, распускающийся на моем языке, ее подающиеся вперед и ищущие мой рот бедра, ее вздохи и судорожное дыхание, когда я всерьез начинаю ласкать ее своим ртом.
Ее складочки такие мягкие. Такие нежные. Как будто она может растаять прямо у меня на языке, и я прилагаю все усилия, чтобы заставить ее сделать это. Я посасываю и облизываю клитор, кружу языком у ее входа и вонзаю его внутрь. Медленно подключаю к ласкам свои пальцы. Удовлетворенно рычу, когда Зенни зарывается руками в мои волосы и притягивает мою голову ближе. А когда она начинает трахать себя, объезжая мое лицо, я стону и тянусь рукой вниз, чтобы сжать свой член, иначе кончу через секунду.
Ладно, может быть, через минуту.
И все это время она трахает мое лицо как в последний раз, как будто у нее больше не будет возможности удовлетворить свою киску ни на чьем лице, – чего действительно больше не будет.
– Шон, – выдыхает она вокруг своих пальцев. – О черт, Шон.
И кончает так красиво. Великолепно. Извивающаяся, мокрая, задыхающаяся, счастливая маленькая монахиня.
Я жду, когда она спустится, ухаживая за ней на вершинах и в долинах, пока ее тело не становится полностью мягким и податливым под моими губами, а затем я встаю, вытирая рот рукой. Ее глаза сверкают, когда она следит за моим движением, задерживаясь на моих влажных губах. Я кривлю их в ухмылке.
– Тебе это понравилось? – спрашиваю я, наклоняясь ближе и касаясь кончика ее носа своим. – Ты довольна, что об этой бедной киске позаботились?
– Да, – счастливо вздыхает она. – О да! Пожалуйста… – она тянет меня за футболку, пытаясь добиться поцелуя, а я дразню ее, отказывая в этом, отворачивая голову всякий раз, когда она старается дотянуться до моих губ. – Шон, пожалуйста, ты мне нужен.
За это я позволяю ей поцеловать меня, позволяю ей с любопытством слизать свой собственный вкус с моих губ.
  
– Скажи, что любишь меня, – бормочу ей в губы. – Скажи это еще раз.
– Я люблю тебя, – выдыхает она и тут же ахает, потому что я подхватываю ее и прижимаю спиной к стене одной рукой, а другой вынимаю свой член. Услышав, как она произносит эти слова, я становлюсь безумным и ручным одновременно, диким и безмятежным. Я мог бы слушать ее признания в любви всю оставшуюся жизнь, мог бы жить только на одном звуке этих слов, мог бы…