Грешник

Мой возбужденный член того и гляди свалит полотенце, низко обернутое на бедрах, и я подхожу еще ближе, чтобы наклониться и поцеловать ее.
– Но атлас лучше разглаживает морщины… у всех, так что на самом деле у всех должны быть атласные наволочки, – говорит она. – Или шелковые, но шелк намного дороже. Хотя, думаю, ты не стал бы возражать. – Мне кажется, она пытается сейчас что-то сказать и уже близка к нервной болтовне, что совершенно не похоже на Зенни.
  
Что, скорее всего, означает: она нервничает. Черт.
В этом так трудно разобраться, черт побери. Обычно меня не волновало, если женщина, собирающаяся лечь ко мне в постель, нервничает. Во-первых, я никогда не позволяю женщине остаться на ночь, потому что в мою гостеприимность входят только душ и доставка до дома (джентльмен всегда платит за дорогу домой – помните об этом, дамы).
Во-вторых, если я почувствую хоть малейшую волну сомнений, исходящую от женщины, то все сразу же заканчивается. Я не заинтересован в том, чтобы затаскивать сопротивляющуюся женщину в постель по целому ряду этических и эмоциональных причин. И мне не интересно быть с женщиной, которая только притворяется, что хорошо проводит время.
Я могу с легкостью все это делать, потому что обычно не испытываю никаких чувств к женщинам, меняющимся в моей постели, и могу найти новую, которая с энтузиазмом согласится еще до того, как мы закончим с закусками. Но Зенни мне на самом деле небезразлична, и меня волнует все, что ее расстраивает, так что я собираюсь все исправить.
Верю, что она назовет меня мудаком, если перегну палку, но подхватываю ее на руки и осторожно бросаю на кровать, забираясь следом, сбросив полотенце. Ее взгляд прикован к моему эрегированному члену, налитому кровью и покачивающемуся между ног, и я неторопливо тянусь к выключателю и выключаю свет. Затем прижимаю Зенни к своей груди и просто обнимаю ее, не обращая внимания на пульсирующую горячую плоть, прижатую к ее теплому бедру.
Сначала Зенни напряжена и лежит неподвижно, стараясь не дышать, как будто вокруг ее палатки кружит злобный гризли, готовый растерзать ее из-за пустого пакета картофельных чипсов.
Но медленно, очень медленно, когда темнота сменяется размытым золотистым мерцанием городских огней за окном, она расслабляется, прижимаясь ко мне. Ее дыхание становится ровным и легким, а руки неуверенно ложатся мне на плечи и грудь.
– Все в порядке? – тихо спрашиваю я.
– Да, – отвечает она. Но мне кажется, что это не полный ответ.
– А если откровенно?
– Хорошо.
Я глажу ее по руке, от запястья и до плеча, просто чтобы снова почувствовать ее кожу.
– Тебе меня не напугать, Зенни-клоп. Я никуда не денусь.
«Никогда» – это следующее слово, которое мне хочется сказать.
Но я его не произношу.
– Думаю… – Она откашливается и теребит простыню. – Я думала, ты собирался заняться со мной сексом сегодня вечером. Типа мы заберемся в постель, и все начнется. И я была готова к этому, но вдруг почувствовала себя такой глупой и незрелой. Как будто ты захотел бы трахнуть меня в этой пижаме с Винни Пухом, и ты, возможно, даже передумал после того, что мы делали сегодня вечером, может, я сделала что-то не так, или была противной на вкус, или должна была…
Я целую ее, заставляя замолчать.
– Я прямо сейчас докажу тебе, что ты прекрасна на вкус, – бормочу ей в губы. – Я проведу всю ночь, прижавшись ртом к твоей киске.
– Но…
– Ты правда считаешь, что можешь что-то сделать, чтобы я перестал отчаянно хотеть трахнуть тебя? Я практически кончил, когда ты рассказала мне о своем друге, плюшевом мишке. Я умираю от желания трахнуть тебя в этой коротенькой пижаме студентки, хочу трахнуть тебя в твоей комнате в общежитии, хочу, чтобы ты была неловкой и неопытной. Я хочу тебя такой, какая ты есть, Зенни. Ты очень молода, и я отправлюсь за это в ад, но таково положение вещей.
В ответ она лишь ахает. Но я думаю, что это хороший знак, потому что в данный момент она трется своей киской о мое бедро, как жаждущая ласк кошка. Мне даже кажется, она и сама не осознает, что делает это.
«Я этого не переживу», – думаю я. Впереди лишь первая ночь, а у меня уже вот-вот случится сердечный приступ от того, насколько она сексуальна.
Я продолжаю:
– Мы не спешим с сексом, потому что ты моя.
– Но только на месяц…
Я рычу в ответ на ее слова, и она замолкает. И начинает еще сильнее тереться о мое бедро.
– Потому что ты моя, – твердо повторяю я. – И поскольку ты моя, я хочу насладиться тобой.
– А ты бы так поступил, если бы это было по-настоящему?
Если бы это было по-настоящему… Я уже ненавижу каждое напоминание о том, что это такое. Проект «Сомнение». Привал по дороге к тщательно обдуманному самопожертвованию.
– Разве это все не кажется тебе настоящим? – спрашиваю и всем своим существом надеюсь, что она не слышит уязвимости в моем голосе.
Она находит мою руку в темноте.
– Кажется.
– Тогда ты моя, Зенни-клоп. И мы будем делать то, что я скажу.
– Хорошо, – шепчет она. – Я тебе доверяю.
И я решаю, что на сегодня разговоров вполне достаточно. Ныряю под одеяло, чтобы позаботиться о той ее части, которая так мило терлась о мою ногу, а потом обнимаю Зенни, пока она не засыпает. В груди разрастается вновь обретенная удовлетворенность, пока еще неуверенная и шаткая, и я тоже проваливаюсь в сон.
  
XVI
 
– Это нелепо, – говорит Зенни. – И вредно для окружающей среды.
Наступило утро, и я везу Зенни на занятия. Взглянув на нее, вопросительно выгибаю бровь.
– Я знаю, что ты говоришь не о моем прекрасном немецком автомобиле.
– Я говорю об этом безумном плане, согласно которому ты отвезешь меня в колледж и попросишь кого-то перегнать мою машину на парковку общежития… после того, как они отвезут все эти пожертвования в приют.
– Мне все равно нечем было занять моего помощника.
Она вздыхает, но когда я украдкой бросаю на нее еще один взгляд, то замечаю в окне отражение улыбки, которую она пытается сдержать.
Я даже не утруждаюсь скрыть свою собственную улыбку.
– Мы решили, что все будет по-настоящему. Помнишь? Вот что происходит, когда отношения настоящие. Я не хочу быть вдали от тебя ни на минуту больше, чем это, мать твою, необходимо.
Теперь она не может скрыть своей улыбки, хотя не поднимает головы.
– Ты смешной, – повторяет она.
– Так и есть. А знаешь, кто ты?
– Кто?
– Моя, Зенни-клоп. Моя без остатка.
Сейчас она смотрит на меня, и в свете августовского утра ее глаза кажутся более медными, чем обычно.
– Да, – тихо отвечает она. – Это так.
Сегодня утром мы проснулись и целовались целых сорок пять минут, прижимаясь друг к другу, как подростки, пока она не кончила на моем бедре. А затем она наблюдала своими огромными сонными глазами, как я стянул с нее пижамные шорты, намотал их на кулак и трахал ими свой изнывающий стояк. После того, как я окрасил Винни Пуха и его горшочек с медом густыми струями спермы, она умоляла меня засунуть в нее пальцы и всего через минуту кончила. А потом, пока мои пальцы все еще были покрыты ее соками, я протянул ей ручку с бумагой и велел записать свое расписание вместе со списком того, что ей нужно из комнаты в общежитии, чтобы она могла остаться у меня на месяц.
– Ты снова командуешь? – спросила она, взяв ручку. Она была обнажена ниже пояса, соски затвердели, а бедра еще дрожали от последнего оргазма.
– Хочешь назвать меня мудаком? Хочешь, чтобы я остановился? Я сделаю это, как только ты скажешь, милая.
Она в недоумении качает головой.
  
– Да поможет мне Бог за мои слова, но продолжай, Шон. Мне это нравится. И считай меня своей новой соседкой по комнате.
* * *
Даже Чарльз Норткатт, находящийся в моем кабинете, когда я вхожу, не может испортить мне настроение, хотя чертовски близок к этому. Я действительно ненавижу его.