Грешник

– Зенни, доедай свой ужин. Я не буду больше повторять.
Прищурившись, Зенни берет вилку и начинает есть.
– Уже хочется назвать меня мудаком?
– Пока нет. – Она проглатывает кусок пирога.
Я улыбаюсь.
– Хорошо. Сними свою футболку.
– Что? – Ее вилка со звонким стуком падает на тарелку.
– Ты слышала меня, – вкрадчиво произношу я. – Я хочу видеть тебя, пока ты ешь. Хочу узнать, какого цвета твой лифчик, увидеть форму твоих маленьких сосков, когда они заострятся от холода и желания снова оказаться в плену моих теплых губ.
  
Она опять сглатывает, и на этот раз не потому что ест.
– Господи, – шепчет Зенни, и я не могу сказать, злится она или молится. В любом случае это не имеет значения. Она быстро стягивает с себя футболку и отбрасывает ее за спину.
Я одобрительно хмыкаю, наклоняясь вперед, чтобы получше рассмотреть. На ней бледно-лавандовый лифчик, цвет которого приятно контрастирует с темной кожей, и под тонкой тканью я вижу темные кружочки сосков, которые твердеют и превращаются в упругие бугорки.
Ниже виднеются слабые очертания ее ребер и почти стертый рисунок, похожий на мандалу, спиралью спускающийся к бедрам.
Студентка колледжа, которая иногда забывает поесть.
Студентка колледжа, которая, лежа в кровати, учит материал и от скуки рассеяно рисует на собственной коже.
В типичной для Зенни манере, одновременно бесстрашно и неуверенно, она расправляет плечи, ничего не скрывая от моего голодного взгляда, и нервно покусывает нижнюю губу.
– Прекрасно, – выдавливаю я и вижу, как моя похвала влияет на нее.
Хорошо. Я планирую много хвалить ее в течение следующего месяца.
– Теперь доедай, а я пока тобой полюбуюсь.
– Я… что?
– Доедай. Я знаю, что сегодня после занятий ты отправилась в приют и, скорее всего, ничего не ела с самого завтрака.
Уголки ее губ подрагивают.
– Может быть.
– И как часто ты настолько занята учебой и приютом, что не успеваешь поесть?
Зенни потирает рукой плечо и отводит взгляд.
– Часто, – признается она.
– Сегодня вечером этому настанет конец, – сурово заявляю я. – Ешь.
В какой-то момент мне кажется, что она произнесет слово «мудак» и велит мне остановиться. Ей не нужно, чтобы какой-то белый парень играл с ней в папочку, и ей определенно не нужно, чтобы кто-то обращался с ней так, будто она не способна позаботиться о себе. Но Кэролин Белл была социальным работником, пока у нее не диагностировали рак, один из братьев Белл служил священником, другой работает до изнеможения, как будто он вечный. Я видел, что происходит с загруженными работой людьми, и знаю, что гораздо легче оправдать бессонную ночь ради дела, чем потратить десять минут на приготовление бутерброда. Самым бескорыстным, самым целеустремленным людям необходимо разрешение позаботиться о себе. Они нуждаются в человеке, который в первую очередь будет думать об их благополучии, потому что сами они этого не сделают.
Слово «мудак» так и не слетает с ее губ. Ее глаза вспыхивают раздражением, затем в них отражается какая-то внутренняя борьба. Зенни прикусывает нижнюю губу, ее рука замирает над вилкой.
После недолгого молчания она берет ее и кладет в рот кусочек запеканки. Затем еще один, и еще, пока тарелка не пустеет. Я наблюдаю за ней все это время, вытянувшись на стуле и кайфуя от этого нового чувства – мощной смеси желания и дикого удовлетворения от того, что я могу позаботится о ком-то. А еще от того, как она ест приготовленную мной еду, и обещания, что вся эта гладкая кожа медленно покроется мурашками.
Она отодвигает тарелку и кладет вилку на стол, одаривая меня взглядом, в котором явно читается вопрос «Ну?». При этом ее тело слегка подрагивает от предвкушения, потому что она думает, будто я вволю накомандовался и теперь мы перейдем к той части, где я лишу ее почти-девственности.
Я безумно хочу это сделать. Но сначала у меня есть кое-какие планы. Потому что, если бы она на самом деле была моей девушкой, то все развивалось бы стандартно, но поскольку я официально согласился на проект «Сомнения», я намерен сделать для этого эксперимента все, что в моих силах. Соблазнение, проявление знаков внимания и властности, развлечение – все.
Я встаю, не утруждая себя тем, чтобы поправить возбужденный член, упирающийся в брюки. Я так долго был возбужден сегодня вечером, что перестал волноваться, заметно ли это. Зенни следит за тем, как я убираю со стола и ставлю посуду в раковину, и я не раз замечаю, как ее взгляд задерживается на очертаниях моей эрекции.
Я борюсь с желанием ухмыльнуться, но только пока мою руки и затем помогаю ей подняться со стула. Я провожу пальцем вниз по ее животу, обводя пупок, пока она не начинает дрожать.
– Зенни, я собираюсь расстегнуть твои джинсы, – предупреждаю ее. – Опустить молнию вниз, затем скользнуть пальцами в твои трусики и поиграть с тем, что там найду. Хорошо?
– Да, – выдыхает она, ее тело подрагивает под моими пальцами, когда я выполняю свое обещание, медленно расстегивая металлическую пуговицу на ее джинсах.
В ответ Зенни выдыхает – нервно, но решительно. Я не отрываю от нее взгляда, наблюдая за выражением ее лица и за тем, насколько ей комфортно, пока тяну вниз короткую молнию. Некоторое смущение – это нормально, как и определенная напряженность, но существует хрупкое равновесие между тем, чего она действительно хочет, и тем, на что ее можно подтолкнуть, и мне необходимо его соблюсти. Чтобы сделать все должным образом, чтобы раскрыть и развить ее физические влечения и желания, чтобы пробудить ее тело, месяца просто недостаточно.
Если бы я мог попросить о чем-то прямо сейчас, я попросил бы провести с ней год. Целый год, чтобы обучать ее, осыпать ласками, командовать и наслаждаться ею.
«Даже года будет недостаточно».
Эта мысль громко и напористо перебивает все остальные мои размышления, и я не уверен, что с ней делать, поэтому пока игнорирую ее. Мне нужно сосредоточиться на важном, а именно на трепещущей передо мной девушке, такой хорошенькой и нетерпеливой.
Я провожу кончиками пальцев по линии ее трусиков, сочетающихся по цвету и материалу с ее лифчиком. Без сомнений, это самое смелое нижнее белье, какое у нее есть, и, несмотря на его скромность (нет ни узких бретелек, ни сеточки, ни больших вырезов или какой-либо другой типичной отделки, которая превращает женское нижнее белье в изящное изделие), каким-то образом оно создает еще более восхитительный эффект, добавляя ее образу греховности. Моя почти девственница, моя без пяти минут монахиня, которая пытается быть непристойной, а вместо этого выглядит невиннее, чем когда-либо.
Я смотрю вниз, где провожу пальцами по верхнему краю ее трусиков, затем снова поднимаю взгляд к ее лицу.
– Детка, ты нервничаешь?
– Да, – признается она, кладя руки мне на плечи и сжимая в кулаках мою рубашку.
– В хорошем или плохом смысле?
Она на минуту задумывается, и я этому рад, потому что мне нужно, чтобы она была уверена. Мне нужно самому быть уверенным. Я не вешал ей лапшу на уши, когда сказал, что беспокоюсь о нашей разнице в возрасте, потому что вещи, которые хочу с ней делать, не просто непристойны, а прямо-таки порочно-непристойны. В таких желаниях не признаются при ярком свете дня, они заставляют краснеть даже такого мужчину, как я.
«Оберегай ее».
– В хорошем, – отвечает она. – Если бы ты… – Она замолкает.
– Скажи мне, Зенни.
Она делает глубокий вдох и впивается в меня взглядом.
– Я готова к большему. Да, я нервничаю, но это не страх, а волнение.
– Хорошо.
– Так что, – сглатывает она, – продолжай. Это приятно, мне нравится, и если я захочу, чтобы ты остановился, я назову тебя мудаком.
  
Эти слова заставляют мое горло судорожно сжаться. Ее согласие, в котором так типично для нее сочетаются осторожность и смелость, едва не заставляет меня забыть обо всех своих планах и просто целовать ее до тех пор, пока мы не окажемся на полу, охваченные страстью, и трахать мягкую ложбинку между ее ног до тех пор, пока я не избавлюсь от этого помешательства, тревожного влечения и собственнического чувства, которые уже испытываю, несмотря на столь короткое время.