Грешник

Я не верю в Бога, поэтому естественно не верю ни в какое предопределение или всякую чушь типа: «Так решил для меня Господь», но в силу сложившейся ситуации и моей личной заинтересованности в попытке сохранить хоть какую-то видимость контроля, ловлю себя на том, что соглашаюсь.
– Конечно, это правильный ответ. Несомненно, тебе следует отказаться от этой идеи.
– Но знаешь, потом я увидела тебя, – говорит Зенни, и ее голос становится таким тихим, что я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Ее лицо светится какой-то самоуничижительной беспомощностью, как будто она знает, как глупо все это звучит, и все же ей нужно высказаться. – Я увидела тебя, Шон, и ты стал первым парнем, который вызвал во мне желание. Когда я была маленькой девочкой, думала, что мы поженимся, когда немного подросла, то влюбилась в тебя. Когда училась в старших классах, именно тебя желало мое тело. И увидев тебя на благотворительном вечере… Мне показалось, что мои молитвы были услышаны.
  
Идея о том, что она влюблена в меня, о том, что хотела меня со всей этой застенчивой убежденностью на протяжении многих лет, приносит мне неимоверное удовлетворение. При мысли об этом в груди зарождается вихрь непонятных эмоций, и мне приходится силой заставить себя следить за разговором.
– Ты молилась о сомнениях? – спрашиваю я, надеясь, что она не видит, насколько по-мальчишески я польщен.
– Я молилась о возможности. О шансе доказать, что я сильнее сомнений… но как я могла это доказать, если с самого начала их не испытывала? А потом появился ты, первый мужчина, которого я когда-либо хотела, величайшее искушение. Сильный, опытный и такой сексуальный, что я едва могла говорить с тобой, не заикаясь.
Ее комплимент смущает меня, и это, наверное, должно шокировать, потому что были случаи, когда женщины называли меня Богом, героем или тому подобным безумием, чтобы залезть ко мне в штаны или бумажник. Но ничего подобного не происходит, потому что, как я быстро начинаю понимать, все, что касается Зенни, кажется, связано с другим набором правил, другими испытаниями. Как будто мы с ней начинаем все сначала, и я понятия не имею, что говорить.
К счастью, мое молчание, похоже, ее не беспокоит, и она продолжает:
– И дело было не только в том, что я хотела тебя, хотя и это тоже. В смысле и сейчас желание не угасло. Но я знаю твое отношение к церкви, хорошо знаю, насколько ты искушенный и практичный человек, и что может быть идеальнее? Кто мог бы быть более идеальным для меня?
Она широко улыбается, глядя на меня, как отличница, которая только что дала прекрасный ответ, а я смотрю на нее сверху вниз, как учитель, который очень, очень старается подавить возбуждение, вызванное желанием к своей ученице.
– Зенни, ответ по-прежнему отрицательный.
Ее лучезарная улыбка сменяется вздохом.
– Так и знала, что ты все еще можешь сопротивляться. Все дело в Элайдже?
– К тому же ты молода. Моложе меня на целое тысячелетие. Знаю, в твоем возрасте это трудно понять, но такие мужчины, как я…
Зенни поднимает руку, чтобы остановить меня.
– Только не корми меня покровительственными речами о «порочной природе мужчин» или тому подобной ерунде. Во-первых, это гендерная теория, которая устарела примерно на пятьдесят лет, и не более чем удобный предлог для тебя, чтобы не брать на себя ответственность, если не считать того, что она искусно исключает возможность того, что женщина тоже может быть развратной. И того, что ее бинарная концепция явно сомнительна.
Я моргаю. Действительно, отличница.
– Я бы не стала просить об этом, если бы не хотела, и могу заверить тебя, что так же способна на сексуальную страсть, как и мужчина. К тому же, хочу сказать, что, помимо того, что я совершеннолетняя, у меня нет никаких иллюзий относительно того, что именно ты от меня хочешь. Ты очень ясно дал это понять в тот вечер.
Меня пронзает чувство вины, словно кинжал в сердце.
– Зенни, я…
– Не извиняйся. Мне это понравилось, мне понравилась твоя честность. Я сама просила об этом и сейчас говорю серьезно. Шон, я знаю, о чем прошу. – Она все так грамотно и четко излагает, что не могу с ней спорить, особенно, когда не особо хочу оказаться правым. То есть сердцем я чувствую, что должен сказать «нет», в то время как остальная часть моего тела пульсирует от желания дать ей все, о чем она просит, и более того.
– Но есть еще Элайджа, – бормочу я, пытаясь ухватиться хоть за какой-то предлог, чтобы она не смогла меня уговорить. – Он попросил меня позаботиться о тебе.
– И что может быть лучшей заботой, если ты поможешь в том, о чем я прошу?
– Я, э-э-э… – Боже милостивый, где тот парень, который господствует в залах заседаний? Который берет верх над юристами, наследниками и инвесторами с помощью чистого обаяния и самоконтроля? Почему я не могу сформулировать ответ? Почему не могу произнести ни одного гребаного слова вслух?
Зенни тоже встает и делает шаг ко мне.
– Шон, пожалуйста. Я прошу всего лишь месяц и ничего такого, чего ты не хотел бы дать. Я обращаюсь к тебе, потому что ты единственный человек, который может мне помочь, и единственный, которому я доверяю, и мне это нужно. Мне нужно доверять человеку, с которым буду, я не могу сделать это с таким как… – Она взмахивает рукой, пытаясь придумать пример. – Как Чарльз Норткатт.
Ярость.
Красная пелена ярости, ревности и желания защитить застилает мои глаза, от бешенства у меня перехватывает горло и сжимаются кулаки.
– Держись от него подальше, – выдавливаю я. – Он плохой человек.
Я настолько поглощен своим внезапным приступом яростной ревности, что не замечаю, как Зенни тянется ко мне, и возвращаюсь в реальность только тогда, когда она нежно кладет ладонь мне на плечо.
– Я прекрасно вижу, что он плохой человек, – говорит Зенни как ни в чем не бывало. – И в любом случае он меня не интересует. Просто привожу его в пример и именно поэтому хочу, чтобы такой мужчина, как ты, помог мне. Ты – олицетворение всего того, что запрещено монахине… но при этом с тобой я чувствую себя в безопасности. Это очень редкое сочетание.
Я опускаю глаза на ее изящную темную руку с облупившимся золотым лаком на ногтях. На тыльной стороне мизинца видна полоска от розового маркера, и, если я не ошибаюсь, на тыльной стороне ладони – едва различимый след от лекций, записанных маркером.
Это рука студентки колледжа, рука едва успевшей повзрослеть женщины, совсем не похожая на пухлую ручку с ямочками младенца, которого я держал на руках в кухне друзей семьи. Это рука женщины, которая все еще учится сама, которая иногда забывчива, иногда погружена в мечты, а иногда скучает. Это рука женщины, которую нужно целовать, ласкать и любить так сильно, чтобы она до самой смерти не забывала, как ценить свое собственное тело и те ощущения, которые оно может ей подарить.
А хуже всего то, что я по-прежнему знаю все причины, по которым мне не следует соглашаться, они настойчиво барабанят в моей голове, как марширующий оркестр. Но я все равно хочу сказать «да».
Черт, как же сильно я этого хочу.
Закрываю глаза, и в этот момент она наносит последний удар. Нежный, неуверенный поцелуй в мои губы, сладкий и дразнящий, а затем пустота.
Резко открываю глаза.
– Черт, – хрипло матерюсь я.
– Пожалуйста, Шон, – шепчет она, находясь так близко ко мне, что если бы захотел, то мог бы притянуть ее к себе, мог бы уткнуться лицом в ее шею и укусить, как вампир. Мог бы заставить ее почувствовать каждый твердый опасный дюйм того, почему это такая ужасная идея.
Думаю о том, что все еще не знаю ее по-настоящему, не так, как следовало бы. Я ничего о ней не знаю, кроме скудных биографических фактов, почерпнутых из случайных упоминаний о ней Элайджей… и, конечно, того, что она совсем скоро станет монахиней и хочет узнать, чего ей будет не хватать после того, как она погрузится в свою монашескую жизнь.
  
– Мне нужен день, чтобы подумать об этом, – говорю я, делая неуверенный шаг назад, подальше от нее, и мое тело в ту же секунду начинает протестовать из-за расстояния между нами. – Не собираюсь притворяться, что я хороший человек, но даже мне нужно сначала все обдумать.