Голова, полная призраков

Она не сводила глаз с папы, пока рвота заполняла тарелку. Блевотина переливалась из тарелки на стол. Закончив, Марджори утерла рот рукавом.
– Нет, Мерри. Я не разрешаю тебе взять мою кепку. – Она говорила не своим голосом. Это был низкий рокочущий голос взрослого человека. – Ты можешь ее чем-то запачкать. Не хочу, чтобы ты ее испортила. – Она засмеялась.
Папа произнес:
  
– Марджори…
Марджори кашлянула. Ее снова вырвало на и без того полную тарелку.
– Тебе нельзя носить кепку, потому что когда-нибудь ты сдохнешь. – Это был уже новый голос с приторно сладким сюсюканьем. – Не хочу, чтобы мертвечина носила мою особую кепку.
Мама отступила от Марджори и натолкнулась на мой стул. Я потянулась и схватилась правой рукой за ее бедро. Левой рукой я закрыла рот.
Третий голос; бесполый и гундосящий.
– Никому нельзя ее носить, потому что все вы передохните.
– Марджори? – Папа, не двигаясь с места, протянул к ней руку. – Марджори? Посмотри на меня. Возьми мою руку и помолись со мной. Пожалуйста. Просто попробуй.
Мама мотала головой и плакала.
Преисполненная уверенности, что он может только навредить, я пискнула:
– Оставь ее. – Затем я быстро снова прикрыла рот рукой. Говорить было небезопасно.
Папа заговорил своим самым терпеливым голосом, который звучал не менее потусторонним для него, чем голоса, исходившие от моей сестры:
– Марджори никогда не будет одна. Он всегда с ней. Помолимся же Ему.
Я тоже начала плакать от испуга и замешательства. Мне показалось, что папа обращается к кому-то внутри Марджори и что он собирается молиться ему. Папа оттолкнул стул и встал на колени.
– Хорошо, папа. – Марджори сползла со стула, растекаясь по полу, и исчезла под столом.
Мама оставила меня и присела у стула Марджори.
– Милая, вылезай оттуда. Давай я тебе наполню теплую ванну наверху, ты не против? Давай пораньше ляжем спать. Тебе будет лучше… – Она продолжала ворковать, давая обещания, преисполненные надежды на исцеление.
Я осталась за столом одна. Я все еще зажимала рот рукой. Марджори извивалась и скользила по паркету где-то далеко под столом. Мне ее не было видно. Ноги я подтянула к себе на стул. Пальцы ног в кроссовках подобрались.
Мы ждали, всматриваясь в пространство под столом. Папу неожиданно подбросило, словно его ударило током. Он стукнулся о стол, встряхнув тарелки и вилки. С тарелки Марджори вытекло еще больше рвоты, от которой несло кислотой и грязью.
Из-под стола вытянулась рука Марджори. Ее кожа была серой как пепел, на этом фоне грязные ногти выглядели как черные рыбьи глаза. Затем послышался ее глухой голос, эхом отдававшийся из-под стола. Казалось, она говорит со дна колодца.
– Давай, папа. Держи руку.
Папа медленно потянулся и последовал ее просьбе. Она утащила его руку под стол, из-под которого ничего не было видно. Папа сидел весь белый и неподвижный, как мраморная статуя. Он приступил к молитве.
– Во имя сына Его, Иисуса Христа, умоляю, Боже, дай Марджори сил… – Он выдержал паузу. Казалось, что он не уверен, как продолжить, будто он понимал, что всего лишь любитель в этом. Кривляка. Фальшивка. – …помоги ей справиться… с недугом, который ее одолевает. Успокой ее душу. Покажи ей… – И тут он заорал от боли.
Снова задребезжал стол, пока он вырывал из-под него руку. На тыльной стороне ладони папы виднелась кровь. На коже были порезы. Две глубокие красные линии спускались к запястью. Инстинктивно он прижал руку к груди, а потом протянул ее к маме. На его лице застыло выражение детского страха и неверия в несправедливость произошедшего.
Мама:
– Она тебя оцарапала? Укусила?
– Может быть. Я… Не знаю.
Я вжалась в спинку стула в уверенности, что я стану следующей жертвой Марджори. Она утащит меня во тьму под столом и вскроет мне рот в поисках розового копошащегося червя.
Однако Марджори выбралась из-под стола, напевая свою жуткую песню. Капюшон прикрывал ее волосы. Прервав мелодию, она начала сыпать нечленораздельными звуками, которые я пыталась сложить во что-то ясное в голове, но вся ее речь была построена исключительно на выкрикиваемых в злобе согласных.
Оба моих родителя позвали Марджори по имени, произнеся его и как вопрос, и как обращение, и как мольбу.
Марджори медленно отползла из освещенной кухни в мрачную столовую.
– Я не кусаюсь и не царапаюсь, – сказала она новым голосом, который не походил по звучанию ни на один другой голос в человеческой истории. – Он поранил тыльную сторону ладони о ржавый металл винтиков под старым столом. – Она снова перешла на сплошные согласные и потом добавила: – Мы всегда сами наносим себе вред, не так ли? Я ухожу к себе. Не беспокойте меня, пожалуйста.
Марджори снова затянула все ту же песню, резко и неожиданно меняя тембр и тональность. Это сбивало с толку, и мне казалось, что у меня лопнут барабанные перепонки. Марджори прокралась через столовую в холл и пошла вверх по лестнице, передвигаясь как варан или другое не менее древнее существо.
Издалека послышался ее голос:
– Я тоже умею менять голос, Мерри.
  
Глава 13
 
Еще одно субботнее утро. Все в доме обмертвело, хотя на тот момент я не знала, что такое пережить смерть.
Насыпав мне на завтрак миску воздушного риса, мама вернулась в кровать. Она не добавила в мою обычную порцию двух ложек сахара. Не хватало молока, чтобы хорошенько пропитать все эти недовольные, громко хрустящие кусочки воздушного риса. Впрочем, себе я жаловаться не позволила. По виду мамы было понятно, что это бессмысленно.
Я ела до тех пор, пока на дне пластиковой миски не осталась полуразмазанная паста из хлопьев. Апельсинового сока у нас также не было, поэтому я удовлетворилась водой. Телевизор был полностью в моем распоряжении, и я посмотрела все записанные на видеорекордере серии «В поисках йети». В начале недели родители напомнили мне, что нужно успеть посмотреть всё на видеорекордере, пока его не отключили. Я была горда тем, что хотя бы это дело было сделано.
Где-то на Эпизоде 4, когда команда исследователей затерялась в лесах штата Вермонт, вниз по лестнице прошаркал папа. Он прошел на кухню. Папа вздохнул при виде пустого пакета из-под молока, выругался, безуспешно пытаясь замаскировать слова шепотом, и пошарил по кухне в поисках завтрака. Он удовлетворился размороженным маффином.
Войдя в комнату с обмазанным арахисовой пастой маффином, он молча забрал у меня пульт и переключил на один из многочисленных спортивных каналов, которые были нам доступны. Смотреть соревнования я не любила, поэтому предложила компромисс: телешоу «Речные монстры» [21], которое вел харизматичный рыболов-британец с ужасающими зубами. Он путешествовал по озерам и рекам в экзотических местах и вылавливал гигантских сомов и «живых торпед» под названием арапаймы. Папа отказался пойти на уступку.
Я терпеливо дожидалась, пока он позавтракает, после чего сразу же запрыгнула к нему на колени.
– Папа, поиграй со мной. Лови меня! Не поймаешь же! – Я наклонилась и опустила его сложенные на диване ноги. – Давай! Поиграем в аллигатора. – В аллигатора мы играли вот так: его ноги изображали пасть аллигатора, я же пританцовывала между и вокруг них, дразня аллигатора, вынуждая его захлопнуть на мне челюсти.
Папа исполнил мою просьбу, но было очевидно, что играл он без энтузиазма. Мысли его были в другом месте. Я всеми силами пыталась развеселить его. Может быть, приличная порция быстрых движений, добродушного смеха и громких криков, когда аллигатору удавалось прихватить свою жертву, позволила бы ему забыть на мгновение о Марджори.
  
В этот раз пасть аллигатора работала вяло. Он постоянно давал мне ускользнуть. Я попросила его двигаться чуточку быстрее. Он же обвинил меня в том, что у него мало запала и азарта, заметив назидательным тоном:
– Это тебе нужно прекратить трусить. Ничего не получится, если ты будешь танцевать так далеко от меня. Подойди поближе и стой подольше.