Вместе (ЛП)

Химена оставалась всё той же чуткой, ранимой девчонкой, которую мы встретили много веков назад, — разве что сейчас она стала ещё более эмоциональной. Той самой, которой хватило духу перевернуть всю свою жизнь ради спасения чужой души; той, что научилась в упор не замечать летевшее в её адрес дерьмо, и теперь приобрела такую сногсшибательную уверенность в себе, которая сидела на ней как влитая. Но в то же время она оставалась той, кто до безумия сопереживал и лил слёзы над жуткими историями подростков и детей, которых привозили в их приют.
  
Мелвилл оставался всё таким же ворчливым и невыносимым, разве что обзавёлся парой новых морщин вокруг глаз да выводком детей, унаследовавших все его худшие черты характера. К счастью, безграничная нежность Хани идеально уравновешивала это ублюдство.
Джессамин выглядела счастливой, пусть глухая боль от потери и не отпускала её ни на миг. А её сын рос настолько точной копией своего отца, что смотреть на него сейчас, когда пацан только-только вступил в подростковый возраст, было физически больно. Но в то же время это приносило колоссальное утешение. Словно Нивек до сих пор оставался с нами.
А Данталиан… Данталиан умудрялся быть прежним и абсолютно другим одновременно. Он всё ещё оставался тем самым невыносимым демонюкой, который приносил мне завтрак в постель, клятвенно заверяя, что ни разу не подсыпал в кофе яд, и тем единственным, кто умел за секунду вытащить меня из любой эмоциональной ямы. Но самые крутые метаморфозы произошли в его отношениях с окружающими. Он стал потрясающим, безупречным отцом, братом, который всегда рядом, и другом, готовым сорваться в любую точку мира по первому твоему зову. Он наглухо завязал со своей прежней «карьерой» безжалостного палача-демона и сделал выбор в пользу безопасной, мирной жизни, где мог каждую секунду проводить с нами, выбрав работу, которая для парня его породы казалась даже слишком нормальной.
Впрочем, амплуа писателя шло ему как родное: он всегда виртуозно умел жонглировать словами. Я не могла представить для него более идеального занятия — ремесла, в котором он, сам того не подозревая, регулярно спасал человеческие души, вместо того чтобы ломать их через колено.
Его дебютный роман под названием «Фатум» мгновенно заполонил полки сотен книжных магазинов по всему миру, включая международные бестселлеры, а читатели буквально втрескались по уши в нашу историю. Вот только раскрывать свою истинную личность Дан наотрез отказался, поэтому выбрал себе женский псевдоним.
Читатели писали ему письма и присылали подарки через издательство, а сам он поддерживал с ними связь через рабочий аккаунт в соцсетях. Та связь, которую они выстроили, трогала до глубины души.
Я безумно гордилась им и повторяла это каждый божий день. Потому что вывернуть наизнанку собственную боль и превратить её в то, что способно исцелять других, — это чертовски нелегко.
Обо мне говорить было особо нечего, я предпочитала, чтобы за меня это делали другие. Но и я сама мало чем изменилась со времён той Арьи, которая много лет назад просто хотела мирно съесть свой салат, а вместо этого оказалась катапультирована в водоворот, перевернувший её жизнь кверху дном.
Но я бы никогда и ничего не изменила в том, что произошло.
Я подошла к краю террасы, уставившись на крышесносный вид заходящего солнца, которое, казалось, медленно тонуло в море.
Внезапно знакомые мускулистые руки обвили мою талию и собственнически притянули назад, прижимая к каменной груди. На моих губах сама собой расплылась улыбка.
Данталиан уткнулся подбородком мне в плечо и издал счастливый, глубокий вздох.
Всем тем, кем я являлась сегодня, я была обязана не ему, точно так же, как и он не был обязан мне. Мы были обязаны той неразрывной любви, что связала нас и показала, как легко становиться лучшей версией себя, когда любишь кого-то намертво, до последнего вздоха.
Прохладный ветер растрепал мои волосы. На душе воцарился абсолютный покой, потому что прямо сейчас нас окружало всё, о чём мы когда-либо мечтали.
Ухоженный цветущий сад, весело играющие дети и счастливый смех людей, которых мы любили больше жизни. На столах красовались морковный и апельсиновый пироги, сицилийские деликатесы, играла отличная музыка, лилось вино, шумел море, и мягко мерцали рождественские огни.
Здесь было абсолютно всё. Ну, или почти всё, как я вовремя спохватилась.
— Сегодня его не хватает сильнее, чем в другие дни, — негромко прошептал Дан, считывая мои мысли. Он знал. Он всегда всё знал.
Я с грустью кивнула: — Потому что пустой стул на Рождество, когда вся семья в сборе, всегда сильнее бросается в глаза.
Тот день давался тяжело каждому из нас, не только нам двоим. Но, по правде говоря, так было каждый божий день с тех пор, как Нивек погиб — менялась лишь интенсивность этой глухой боли. В любом случае его отсутствие резало по живому, и в некоторые дни заставляло рыдать куда сильнее, чем в другие.
— Я люблю тебя, Арья, — выговорил он, разворачивая меня к себе лицом для поцелуя. — Люблю так сильно, что это просто нереально выразить словами, даже несмотря на ушедшие годы. С тобой каждый день — как самый первый.
Я ласково провела тыльной стороной ладони по его щеке: — И я люблю тебя, Данталиан. Настолько сильно, что без малейших колебаний повторила бы весь этот ад с самого начала.
— Я никогда не думал, что иметь собственную семью — это так круто. Пожалуй, это лучшее, что жизнь мне подарила и не посмела отобрать.
— Пожалуй? — я лукаво вскинула бровь, подкалывая его.
Он рассмеялся: — Я железно в этом уверен!
Он немного присел, подхватил меня за талию и принялся кружить на месте в чистом порыве мальчишеского восторга. Я не смогла сдержать весёлого смеха, судорожно вцепляясь в его плечи из страха грохнуться на пол.
Он опустил меня на землю только после того, как я взмолилась о пощаде, а затем бережно убрал непослушную прядь с моего лица, глядя с бесконечной нежностью.
— Моя флечасо… — Он украл у меня тысячу поцелуев, а следом — ещё тысячу.
Он уже давно не звал меня этим прозвищем так часто с тех пор, как мы перебрались на Сицилию, и время от времени я ловила себя на почти физической тоске по этому слову. Обращаясь ко мне или к нашим детям, он теперь обычно говорил «жизнь моя» или «сердце моё», благо в этих краях так было принято.
Как в старые добрые времена, невыносимый голос Рутениса бесцеремонно оборвал наше уединение: — Вы можете не изливать свою похоть посредством непристойных актов прямо на глазах у моих детей?! Я, вообще-то, пытаюсь сохранить их невинность! — Он решительно подлетел к какому-то пацану, который с любопытством пялился на нас, и бесцеремонно закрыл ему глаза ладонью.
Моих детей. Именно так он теперь звал малышей из приюта. Я не смогла сдержать улыбки.
— Как будто ты сам не вытворяешь вещей и похуже со своей Хименой, — Данталиан весело зыркнул на него.
Рутенис силой сгреб пацана в охапку, поднимая на руки, и уволок как можно дальше от нас, напрочь игнорируя его возмущённый писк.
Малец вовсю закричал: — Нив, выручай! Спаси меня из лап бати!
Тот факт, что он звал его «батей», как и все остальные дети в приюте, заставил моё сердце пропустить удар от нежности. Это означало лишь одно: Рутенис и Химена чертовски круто справлялись со своей задачей.
Нив, сын Нивека и Джессамин, заливисто захохотал, услышав этот вопль, и тут же бросился на помощь мелкому. Но, если заглянуть в его глаза, слегка подёрнутые перманентной грустью, можно было заметить ту самую боль, которая осталась с ним навсегда. У него были светлые-светлые волосы — точь-в-точь как у отца, и тёмные, живые глаза матери; мудрость Нивека и непокорный, бунтарский дух Джессамин. Он был идеальным коктейлем из них обоих.
  
Краем глаза я уловила пристальный взгляд Данталиана и повернула голову, встречаясь с ним глазами. Моя ладонь опустилась на его грудь, обтянутую чёрной рубашкой. Его янтарный взгляд словно физически ласкал кожу — с той же трепетной нежностью, что и его привычные прикосновения. Он залип на мне настолько сильно, что даже не улыбался; лёгкая тёмная щетина делала его ещё сексуальнее, чем обычно.