Вместе (ЛП)

— Нет, Арья, я просто друг. И точка. Он улыбнулся мне.
— Боже, так трудно говорить о том, что творится в голове. Будто мозги обмотаны спутанными нитками, которые я не могу распутать. Я откашлялась — голос охрип от подступивших чувств.
— Я не знаю, что с тобой произошло, и, возможно, даже не хочу знать, но я уверен — это было что-то ужасное, раз ты так сильно изменилась. И я знаю, что Данталиан не может быть единственной причиной всей той ярости, что ты носишь в себе. Он — единственный громоотвод, который ты позволяешь себе использовать на виду у всех, но этого мало. Он посмотрел на меня. — Когда ты закрываешься в себе, когда ты одна — на ком ты срываешься?
  
— На самой себе, — прошептала я в ответ.
Прошло время, прежде чем он снова заговорил, и я подумала, что на этом разговор окончен. Но нет.
— Спустя два дня после твоей смерти Данталиан спустился в Ад. Я думал, он пришёл со мной попрощаться, но он был там не только ради этого, — признался он.
Сердце ухнуло вниз. — И зачем он пришёл?
— Он хотел поговорить с Великим герцогом, который передаёт послания между демонами и богами — он единственный, кому Бог дал на это разрешение.
— Зачем? Что ему было нужно от богов?
— Он хотел предложить сделку Аиду. Он искоса взглянул на меня. — Свою смерть и силы, которые он получил от тебя, в обмен на особое разрешение после кончины попасть не в Ад, а в Преисподнюю. Услышав эту просьбу, Аид лишь рассмеялся.
— Что ты такое несёшь? Это неправда. Он не мог просить о таком.
Он поморщился. — Боюсь, ради тебя он пойдёт на всё, Арья. Даже на унижение, прося о том, чего заведомо не может получить.
— Ты знаешь, что было дальше?
— К сожалению, пару недель назад Мед мне всё рассказал. Он яростно стиснул челюсти. — Получив отказ Аида, Данталиан встал на колени и молил его помочь ему быть с тобой хотя бы в загробном мире. Этот подонок ответил, что это невозможно в любом случае, и что Данталиан должен быть благодарен уже за то, что ему даровали бессмертие. Но Данталиан продолжал молить, в полном отчаянии, пока Мед, едва не плача, не схватил его и не утащил прочь, а затем проводил в мир смертных.
Слеза скатилась по моей щеке при одной мысли об этой сцене. «Сожалею, но я молился лишь раз в жизни», — сказал он мне. Теперь я понимала, о чём он.
Вскоре за одной случайной слезой последовали многие другие. Я зашлась в отчаянном плаче, прижимая руку к груди, которая болела так, будто кто-то выжимал моё сердце.
Столько всего произошло за эти четыре года со мной и с людьми, которых я люблю; ужасные вещи, из-за которых все мы — кто больше, кто меньше — изменились. И осознание того, что моя жертва всё равно не спасла их от боли, ранило меня сильнее, чем знание о моих собственных страданиях.
Рутенис посмотрел на меня повлажневшими глазами, а затем сделал то, что окончательно выбило почву у меня из-под ног и заставило рыдать ещё сильнее: он схватил меня за запястья, потянул на себя и крепко обнял.
— Не… не надо. Мой голос дрожал, приглушённый тканью его пиджака. — Это… против правил.
— Да знаешь, сколько мне дела до этого куска дерьма и его правил? — прорычал он, сжимая объятия. — Нет такого закона — ни земного, ни божественного, — который удержит меня в стороне, если моей единственной подруге нужно плечо, чтобы поплакать.
Сердце согрелось, но это длилось недолго: тяжесть в груди вскоре заставила меня покрыться холодным потом.
— Я просто хочу, чтобы всё было проще. Я верила, что если вернусь, всё наладится, но чем больше времени проходит, тем хуже всё становится. Всхлип снова вырвался у меня из груди.
Он положил подбородок мне на макушку, медленно поглаживая спину свободной рукой. — Это потому, что мы по глупости верим, будто исцеление — это когда боль уходит навсегда. К сожалению, это не так. Именно исцеление — это то, что причиняет самую сильную боль.
Я закусила губу, пытаясь сдержать очередной всхлип, но тщетно.
— Вещи, которые нас лечат, не могут не заставлять нас страдать, но это необходимая боль. Когда ты дезинфицируешь рану и чувствуешь, как она горит — так сильно, что это даже больнее самой раны, — это значит, что лекарство действует… ты понимаешь, что заживаешь, и терпишь, — продолжал он, на этот раз поглаживая меня по волосам.
Внезапно, пока он меня ласкал, накатила острая ностальгия: мне до смерти захотелось, чтобы на его месте был Данталиан. Чтобы это он прижимал меня к себе.
— Он говорил со мной о себе, о своём прошлом и о том, что с ним случилось. И в тот момент я не чувствовала ни крохи ненависти или обиды. Так всегда, когда мы только вдвоём, — прошептала я, слегка отстраняясь, чтобы взглянуть на него. — Но стоит нам вернуться к обычной жизни, к остальным — и я снова его ненавижу.
Рутенис в замешательстве покачал головой. — Я одного не пойму: ты ведь с первого мига знала, кто такой Данталиан, ещё до того, как узнала его прошлое. Ты хотела его, желала, ты привязалась к нему. Ты отдала ему часть своего сердца, уже зная, что он нас предал. Что на самом деле изменилось с того момента, Арья?
— Я не понимаю, к чему ты клонишь.
Он пристально посмотрел на меня. — Что мешает тебе отдать ему вторую половину сердца?
Я замялась, переступая с ноги на ногу. — Не знаю. Иногда, когда я смотрю на него, мой мозг будто орет одновременно «подойди» и «беги».
— Ты не думала, что битва, которую ты ведешь, — она не против него, а против самой себя? Он пожал плечами. — Вот почему, когда вы наедине, твои чувства меняются: ты фокусируешься на том, кто перед тобой, на том, что он для тебя значит, и ненависть испаряется. Понимаешь, о чём я?
Я приоткрыла рот в немом потрясении, чувствуя, как грудь, которую прежде так сдавливало, постепенно наполняется легкостью после этих слов.
Мой разум, обычно такой переполненный шумом, наконец затих.
Я не ненавидела Данталиана на самом деле, никогда не ненавидела. Я любила то, кем он был и что он мне давал, но я ненавидела рану, которую он мне нанёс.
И только сейчас я поняла, что это не одно и то же.
Всё это время я сражалась с собственной пустотой. Он был лишь предлогом, а я — тюрьмой, в которую сама себя заперла. И теперь, осознав это, я нашла ключ, чтобы выйти на волю.
Я повернулась к Рутенису и в порыве чувств снова крепко его обняла. — Боже, Рутенис, тебе бы психологом работать!
— Ага, ну да, ты только представь: кто-то посылает меня к чёрту, жалуясь на серьезные проблемы, а я ему отвечаю: «Я там уже был». Он усмехнулся.
Когда первый восторг утих, мы направились к коридору, который теперь стал куда многолюднее. Не успели мы и глазом моргнуть, как нас окружили друзья, явно обеспокоенные нашим отсутствием.
— Где вас, блядь, носило?! — прорычал Мед, испепеляя нас взглядом.
Химена укоризненно покачала головой: — Да что вообще произошло?!
— Ничего. Мы просто поговорили, это что, тоже запрещено? — буркнул Рутенис.
— Всё в порядке? — Эразм же посмотрел на меня с тревогой. В его голубых глазах я заметила еще и тень чувства вины.
Я улыбнулась ему: — Всё хорошо, правда, — прошептала я.
— Вы поговорили? — Химена вытаращила глаза. — В смысле… просто поговорили? Без споров, без оскорблений и грызни?
Я закусила губу, чтобы не рассмеяться, глядя на их шокированные лица. — Думаю, то время уже в прошлом. Я посмотрела на Рутениса, и он ответил мне тем же.
— Определенно в прошлом. Почти нежная улыбка тронула его губы.
В ту ночь я так и не смогла уснуть. Проворочавшись в постели с боку на бок, я решила выйти в коридор, чтобы выпить воды. К счастью, как члену группы Нефилимов, мне разрешалось покидать комнату в ночные часы.
  
Первая перемена, которую я ощутила в себе после того разговора с Рутенисом, заключалась в том, что, шагая по коридору, я втайне надеялась встретить Данталиана. К сожалению, удача мне не улыбнулась, так что, сделав несколько глотков прохладной воды, я направилась обратно к себе.