Вместе (ЛП)

Я прислонилась затылком к стене, гадая, правильный ли выбор я сделала, покинув Олимп ради мира смертных. Может, останься я там, я бы меньше страдала — и душой, и телом.
И всё же в глубине души ответ был один: я поступила правильно.
Сама мысль о том, что я больше никогда не увижу эти янтарные глаза, от которых мне никуда не деться, или не увижу, как его губы изгибаются в тех искренних улыбках, что он дарит лишь немногим… эта мысль приносила мне невыносимую тоску.
  
Я бы больше не смогла найти смысла в простом существовании.
Он доводил меня до исступления, делал мою жизнь невозможной, временами я его ненавидела, а временами меня неодолимо тянуло к нему, как мотылька на свет, но, как ни странно, он был единственной причиной, по которой я всё ещё видела смысл в жизни.
Я уже жила без него, и то время дало мне понять: я предпочту видеть его и вечно с ним собачиться, чем не видеть его вовсе.
Звук тяжёлых шагов заставил меня выпрямиться, готовясь к худшему. Кто-то стонал, пока его конвоировали, как и меня, в камеру по соседству.
Эти камеры — теперь, когда я разглядела их в слабом свете, проникающем из коридора, — больше походили на металлические клетки.
Я дождалась, пока за Денхолмом захлопнется бронированная дверь, прежде чем заговорить, но человек в соседней клетке опередил меня.
— Арья? — прошептал Рутенис. Голос был тихим, но пропитанным тревогой.
Я подползла к решётке, разделявшей нас, хотя в кромешной тьме даже не видела его.
— Рутенис?! Ты-то что здесь забыл?!
Я протянула руку, ища контакта, и нашла его. К моему огромному удивлению, он без колебаний крепко сжал мою ладонь.
— Поговорим об этом позже. Сначала скажи, как ты?
Я поморщилась, хоть он и не мог меня видеть.
— Бывало и лучше, но бывало и хуже. Думаю, грех жаловаться.
— На, я принёс тебе воды.
Я услышала, как он шуршит чем-то — должно быть, в карманах, — и он просунул мне бутылочку через щель под решёткой, достаточно широкую, чтобы она проскользнула ко мне.
Я и не осознавала, насколько у меня пересохло во рту, пока не сделала первый глоток.
Напившись, я вытерла губы тыльной стороной ладони и наугад поставила бутылку в угол.
— Он тебя бил? — прошептала я.
— Нет, — ответил он в замешательстве, но спустя пару секунд до него дошло. — Этот кусок дерьма тебя бил?! Когда выберемся отсюда, я ему жопу в полоску разделаю, — прорычал он.
— Снова вляпаешься в неприятности, забудь. Оно того не стоит.
— Ради тебя всегда стоит, Арья. Ради друзей всегда стоит!
Эти слова согрели мне сердце.
— И всё же, как ты тут оказался?
— Долгая история. Скажем так, я не мог позволить тебе развлекаться тут в одиночку, — сказал он. Я почувствовала горькую улыбку за его словами.
Какое-то время мы оба молчали, каждый в своих мыслях. Пока он снова не нарушил тишину.
— Наверное, в этой дерьмовой ситуации есть один плюс. Мне больше нечего делать, кроме как спать. Может, наконец-то высплюсь за все те века, что задолжал подушке.
Я издала тихий, слабый смешок.
— Устраивайся поудобнее. Я уже своё отспала.
Не знаю точно, сколько прошло времени, но в какой-то момент его дыхание стало тяжёлым и ровным. Я прижалась спиной к стене, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом.
А потом, к несчастью, я медленно начала терять связь с реальностью.
***
Я лежала на кровати ничком. Тёплый ветер, врывающийся в окно, ласкал мою обнажённую спину, и я вздрагивала — и от сквозняка, и от сосущего предчувствия того, что должно было произойти.
Снаружи доносились стоны страждущих душ.
Мои запястья были привязаны к изголовью шёлковой лентой — невероятно прочной и затянутой туже, чем я могла вынести. Стоило мне шевельнуться, и ткань впивалась в кожу, раздирая её.
Чья-то рука убрала тёмные волосы с моей шеи, чтобы те не мешались.
— Это скоро закончится. Ты встретилась лицом к лицу даже со смертью, что тебе эта малость? — произнёс Аид, пытаясь меня подбодрить, но вышло у него паршиво.
Сравнение было чертовски неверным. Смерть рано или поздно наступала, и боль вместе с ней прекращалась. А это… это, казалось, будет длиться вечно.
Я чувствовала что-то прохладное на спине, но никак не могла расслабиться. Я знала: как и во все прошлые разы, будет чертовски больно. Боль не заставила себя ждать, и мне пришлось до хруста сжать зубами ткань, которую мне засунули в рот, чтобы заглушить крики.
Я заставляла себя думать об Олимпе. Потому что Олимп был местом покоя, а не боли. Местом шепотков, а не воплей.
Там я искала убежище — в воспоминаниях о Данталиане. В его колких словах, в провокациях, в его порочных улыбках, но также в его серьёзных и глубоких рассуждениях.
Когда боль стала невыносимой, я тщетно попыталась вырваться, порвать ленту или оттолкнуть его тело от себя, хотя и знала, что он просто пытается мне помочь.
Но я знала и другое: в этом нет смысла. Они сделают это снова. Боль вернётся. И всё начнётся сначала.
Помню, как на секунду мне захотелось сломать себе кости в запястьях, лишь бы сбежать от этого страдания, которое Зевс считал необходимым.
Помню, как в какой-то момент я взмолилась Данталиану. Звала его так, будто он мог меня услышать и прийти спасти.
Разумеется, это не сработало. И он никогда — к несчастью — не мог спасти меня от этой боли.
— Арья, дыши! — голос, полный паники, прорвал кокон, в котором мой разум жестоко меня заточил. — Дыши!
Я резко вскинула голову и жадно глотнула воздух. Огляделась — темнота вокруг приносила куда больше утешения, чем тот свет мгновение назад.
Рука Рутениса медленно поглаживала моё плечо, пытаясь прогнать то, что терзало мои мысли.
— Я в порядке, спасибо, — пробормотала я спустя время. — Сейчас уже лучше.
Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд даже впотьмах. — Хочешь поговорить об этом?
— Нет, — отрезала я.
— Ладно.
Я удивилась. — Тебя не задевает то, что я не хочу открываться тебе так, как ты открылся мне когда-то давно?
— О боли не спрашивают, Арья. В ней исповедуются, если хотят. Но её нельзя требовать. Никогда. Тот, кто познал по-настоящему сильную боль, знает, как трудно найти силы заговорить о ней. Особенно когда она ещё не отболела, — прошептал он. — Я не могу ничего от тебя требовать. Но знай: если когда-нибудь захочешь выговориться, я всегда готов выслушать.
— К сожалению… — Слеза скатилась по моей щеке, спрятанная окружающей нас тьмой. — К сожалению, она ещё не отболела.
Снова потянулось время, прежде чем он заговорил, и я была ему благодарна. Тишина изматывала.
— Кинцуги.
— Что? — переспросила я в замешательстве. Подумала, что ослышалась.
— Кинцуги. Знаешь такое слово?
— Кажется, слышала пару раз, когда была в Японии, но не уверена. Это ведь значит «золотая заплатка», да?
— Да, это древнее японское искусство реставрации. Разбитые вещи не выбрасывают, а чинят. Трещины покрывают драгоценными материалами, например золотом, которые подчёркивают разломы, а не скрывают их. Так каждый предмет становится уникальным в своём роде.
По движению воздуха и шороху ткани я поняла, что он устроился поудобнее на полу.
— И что с того? К чему ты клонишь?
— Я сломлен, и ты сломлена, как и великое множество людей в мире — наверняка их больше, чем мы можем себе представить. Мы почти всю жизнь верим, что должны стыдиться пережитой боли, и всеми способами пытаемся спрятать свои шрамы… вместо того чтобы выставить их напоказ, выделяя нас среди прочих. Понимаешь, о чём я?
Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается в тисках, но потом вспомнила, что он меня не видит, и попыталась прочистить саднящее горло. — Да, я поняла.
  
— Кто знает, почему мы так упорно превращаем свою жизнь в каторгу, — пробормотал он жёстко, будто рассуждал сам с собой. — Зачем ненавидеть себя теперь, когда мы уникальны? Почему мы боимся смотреть в зеркало, боясь увидеть шрамы, когда именно они сделали нас теми, кто мы есть? Почему мы только и делаем, что ненавидим прошлое, когда могли бы извлечь из него урок?