Шторм серебряных клятв

Услышав шорох, я обернулась на звук. В трех метрах от меня начало что-то шевелиться под песком и ползти в мою сторону. Я резко отпрыгнула назад и упала на локти, теряя равновесие. Холмик быстро приблизился, и остановившись, высунулись пара клешней. На секунду я испытала облегчение и даже обрадовалась: житель пляжа не собирался меня сожрать. Маленький крабик вынурнул из укрытия и смотрел на меня, приняв расслабленный вид, как сытый, довольный кот. Улыбнувшись и меняя позу на более удобную, я решила снова заговорить:
  
— Ты случайно не знаешь, где мы находимся?
Мой новообретенный компаньон хранил молчание, и сей факт, как ни странно, огорчал. Я была почти убеждена в его способности к ответу — говорящий краб вполне мог бы существовать в этом мире. В итоге мы лишь безмолвно смотрели друг на друга, но сумасшедшей считалась я.
— Мораэль…
Тихий, интимный шепот, прозвучавший у самого уха, разорвал наступившую тишину, вынуждая меня молниеносно обернуться. В первую секунду мысль о беседующем крабе показалась мне менее безумной, чем слуховая галлюцинация. Потерять здесь рассудок — перспектива недалекая, но шепот быстро набирал силу. И тогда я осознала: это не обман чувств. Голос был мужской.
Я вновь отчаянно огляделась, пытаясь вычислить источник этого пугающего зова. Имя повторялось вновь и вновь: сперва — нежно, лаская слух, затем — с нарастающей, почти требовательной настойчивостью. В последний раз оно стало душераздирающим воплем, чья вибрация имела такую физическую мощь, что, казалось, оседала прямо в костях.
Сорвавшись с места, я инстинктивно прикрыла уши руками, страшась оглохнуть. Ветер с каждой минутой только усиливался и молнии били особенно ярко, освещая все вокруг. Теперь посреди темного моря я видела белые гребни и высокий маяк. Он мигал желтым, подавая знак: «Плыви ко мне». Его свет скользил по воде и доходил до моих заледенелых ног.
«Мне туда не добраться», — мелькнуло в сознании, но я, не раздумывая, бросилась в его направлении. Ноги тонули в песке, и бежать становится труднее. Но иного пути не существовало. На миг вопль оборвался, даруя лишь краткую, призрачную передышку. Через несколько минут непрерывного бега я вновь услышала:
— Мораэль! — раздалось с силой, вдвое превосходящей прежнюю. Дрожь, подобная разряду электрошокера, пронзила насквозь. Впервые я смогла прочувствовать самую суть его страдания, ощущая и физически разделяя скорбь обладателя этого голоса.
В той глубине таилась боль, удерживаемая десятилетиями, и теперь, вырвавшись на волю, она сокрушала все преграды. Сердце мое разрывалось от этой чужой агонии, стуча, словно военный барабан, отбивающий марш. По щекам градом катились слезы, обжигая кожу.
Но я продолжала бежать. Бежала, потому что боль была нестерпима. Бежала, ища способ остановить эту невидимую силу, что перемалывала внутренности. Я стремилась спрятаться, чтобы навсегда избежать этих мук.
Когда же в сознании начали всплывать обрывки образов, я совершенно утратила способность различать реальность. Это окончательно подрывало все мои попытки к спасению. Я в чужом аду сгорала до пепла.
Тот голос продолжал выкрикивать имя, которое я уже не просто выучила — оно стало моим проклятием. Раскаты грома становились все более мощными и гулкими. Внезапно мелькнула мысль, что небесный свод расколется прямо надо мной, не выдержав чудовищных ударов. И в это мгновение меня пронзила ужасающая догадка: могу ли я погибнуть в этом месте? Неужели все завершится именно так?
Мне казалось, я вот-вот сдамся, но я одернула себя и продолжала бежать, уже не зная куда. Просто вперед. Без малейшего плана.
Волны набирали силу, омывая ноги и явно стремясь поглотить меня. В сознании звучала единственная мольба о прекращении этой пытки. Даже физическая боль почти не ощущалась — все внимание поглощено душевной. Ощущения были сродни тому, будто меня не просто заперли в чужом теле, а подключили к его страдающему сознанию. В теле, обреченном на муки.
— Мораэль! — очередной пронзительный вопль поглощал все звуки.
На одно лишь мгновение мир вокруг замер, и в этой тишине до меня донесся собственный, напуганный вздох. Затем земля под ногами заходила ходуном. В первую секунду я решила, что это прелюдия к потере сознания, но уже в следующую пляж треснул, как надколотый лед, и уровень воды резко поднялся.
Я не припомнила другого момента, когда ужас был бы столь всепоглощающим. В фильмах герои, не способные совладать с собой, молили о смерти. Тогда это представлялось мне чистой слабостью, и мне хотелось крикнуть им: «Немедленно возьми себя в руки!» Но теперь, испытав это на себе, я осознала: я готова была на убийство, лишь бы получить в награду освобождение.
Мой тихий плач перешел в беззвучные, конвульсивные рыдания. Я была истощена до предела. Жизнь моя держалась на тончайшей нити, каждый вдох грозил обернуться последним, а сердце билось еле слышно, поддерживая мое жалкое существование из последних сил.
— Прости…
— Пусть это прекратится… Пусть прекратится! Хватит! — закричала я, разрывая горло острой болью. Пальцы вцепились в виски, силясь выдавить из головы эту невыносимую муку.
Мир, сотрясаемый вокруг, внезапно разлетелся, словно хрупкое стекло, разбитое вдребезги. Свет, звуки, боль — все рухнуло, растворившись в пустоте
Глава 5 
Первое, что я слышу, — это голос Джеймса. Он так близко, что ощущаю в воздухе его одеколон вперемешку с ванильным гелем для душа. Первое облегчение: я вернулась в мир живых и реалистичных проблем. Чувствую, как кончики пальцев покалывает, а ноги болят так, будто я пробежала марафон. На фоне Хепри и Шадид тихо переговариваются, и я замечаю нотки раздражения в голосе женщины.
— Селин, быстрее открывай глаза, иначе я точно сойду с ума, — Джеймс приоткрывает мне пальцами одно веко за другим, и я щурюсь от дневного света. — Твои ноги все в крови, а ладони поцарапаны, точно после схватки с диким зверем. Селин, открой свои чертовы глаза.
Сердце замирает, представляя, какую картину видит перед собой мой друг. А дальше — только шок. До меня доходит, почему я могу быть в таком состоянии.
Я несколько раз зажмуриваюсь и осторожно просыпаюсь. Все передо мной плывет: я вижу очертания лица Джеймса и комнаты, но все так кружится, что утренний кофе прокладывает себе путь наверх.
Воздух здесь прохладный и не такой промозглый, как в том месте, от которого у меня желудок делает сальто. Джеймс гладит меня пальцем по щеке и проверяет температуру.
— Насколько все плохо? — голос звучит мой. Еще одна волна облегчения омывает с головы до ног.
Он не сразу отвечает. Я слышу тяжелый вздох, вижу, как он осматривает меня.
— Сначала ничего не происходило. Доктор погрузил тебя в сон, и мы просто ждали. Но потом ты стала плакать, — он делает небольшую паузу, — скорее даже рыдать. И шептать что-то на непонятном языке. Я думал, ты спятила, и хотел тебя разбудить, но Шадид остановил и приказал сесть на место.
Я ничего не отвечаю. До сих пор не отошла от потрясения. Вся моя эмоциональная годичная норма осталась в тех краях — с темным морем и жутким ветром.
— О боги, прости. Ты, наверное, хочешь пить.
Я пытаюсь сглотнуть, но во рту сухо, как в пустыне Атакама. В ответ киваю и поднимаюсь на локтях — на что сил хватило. Джеймс быстро встает с кресла и возвращается с полным стаканом воды.
— Спасибо.
Я беру у него стакан, но ладони так саднит, что я почти опрокидываю его на ковер.
— ¡Mierda! — ругаюсь я. Ладони все в рваных порезах, кровь не до конца запеклась, и несколько капель потекли вниз по рукам. Джеймс успевает промокнуть их салфеткой, а я продолжаю осматривать себя.
  
— Что было дальше? — спрашиваю я, пока Джеймс пытается меня напоить.
— Я такое только в фильмах ужасов видел. На твоих руках стали появляться глубокие порезы, потом багровые синяки на коленях. Ты вся в слезах, Хепри орет, Шадид в шоке. У меня почти приступ! Но никто даже не пытается тебя разбудить, — друга как прорвало. — Ты продолжаешь шептать какую-то чушь, и в этот самый момент весь свет буквально исчезает из кабинета — кругом темнота, свечи не зажечь. Я думал, наступил апокалипсис. И виновата в этом моя подруга.