Шторм серебряных клятв

— Мы оплатим сеанс на стойке регистрации. Спасибо, — Джеймс берет все в свои руки, и я благодарна ему за это. Он приобнимает меня за талию и так быстро выводит нас из кабинета, что я путаюсь в собственных ногах. В последний раз оглядываюсь через плечо, а доктор жестом показывает: «позвоните».
Глава 2 
— Мы правда это обсуждаем? — спрашиваю я.
  
Джеймс молчит. Его взгляд прикован к экрану телефона, где открыт сайт какой-то местной авиакомпании.
Весь путь до отеля прошел в спорах. Наши мнения менялись так быстро, что можно подумать у нас у обоих биполярка. Он больше склонен, что можно и поехать. Из плюсов: увидим Египет, сможем договориться с отелями и экскурсоводами для наших клиентов, выбить им скидки и особые условия.
Из минусов: стоять ночью посреди пустыни с очередным чокнутым доктором и шептать заклинания.
Дыхание пустыни? Серьезно? Это звучит как слоган отеля в Дахабе.
— Просто скажи: мы едем или возвращаемся? Мне нужно услышать это не от Раана, а от тебя, — я как маленький ребенок перекладываю ответственность, потому что уже не могу мыслить здраво.
Джеймс глубоко вздыхает и поднимает взгляд. Он устал. Его каштановые кудри спутались, а на смуглом лице заметны мешки под глазами. Ему давно необходим хороший сон, теплая ванна и свежий воздух. Впрочем, как и мне.
— А что если это и вправду тебе поможет? Знаю, его предложение звучит как бред сумасшедшего, и с вероятностью девяносто процентов мы зря потратим время. Но десять — это слишком много, чтобы игнорировать. Если он прав и твои видения — это прошлое, то доктор подскажет, как с этим ужиться. Если нет — просто еще одна веселая история в нашей жизни.
— Еще одна? Да у нас целый томник! — улыбаюсь я и плюхаюсь на застеленную кровать. Она оказывается слишком твердой, и морщусь от боли в пояснице. — Метод этого Шадида пугает. А вдруг он что-то окончательно во мне сломает и я сойду с ума?
Джеймс отвечает не сразу. Слышу, как он клацает по экрану, шуршит, а потом достает из рюкзака паспорта. Видимо, вопрос уже решен.
— Раан сказал две вещи, которые меня взволновали: видения никуда не денутся и они начнут приносить тебе физический вред. Спроси меня, хочу ли я, чтобы моя лучшая подруга сиганула с крыши чикагской высотки, если чокнутая ведьма начнет догонять?
Я снова смеюсь, но уже печально. Мозг подкидывает нелепые картинки: поднимаюсь на тридцать пятый этаж, за мной бегут зловещие тени и сбрасывают вниз на оживленную улицу. На тротуаре лежит мое тело, а вокруг собираются зеваки.
— Похоже, тебя прокляли в прошлой жизни, раз в этой я твой лучший друг.
Шутка Джеймсу не понравилась. Я не слышу смеха. Поэтому приподнимаюсь на локтях и говорю единственную фразу перед тем, как уйти в душ:
— Без тебя я бы не выдержала. Спасибо, что помогаешь, когда я не могу.
На часах уже далеко за полночь, а я ворочаюсь по всей кровати, размышляя о предстоящей поездке и ее возможных последствиях. Шансы действительно что-то узнать малы. Но Джеймс прав: десять процентов нельзя игнорировать.
Вдруг это шанс на нормальную жизнь? Тогда я смогу оставаться одна, не придется придумывать легенды о синяках и пропажах. Друг сможет больше времени проводить с семьей, гулять со своей собакой в парках. И, наконец, наладит личную жизнь.
Все эти мысли вращаются с бешеной скоростью, пока не осознаю, что проваливаюсь не в безмятежный сон, а в очередную загадку.
Не слышит, как поют птицы над лесом. Не слышит, как ветер свищет между деревьями. Не слышит, как кто-то медленно приближается сзади.Один удар ее кулака ломает первый слой коры старого дерева. Второй рассекает бинты. Появляются первые капли крови. Девушка повторяет бой с деревом снова и снова, пока не слышит треск и не чувствует, как костяшки превращаются в кровавую кашицу.
Она наказывает себя, но за что — неясно. В каждом ударе чувствуется ярость и отчаяние, а воздух вибрирует с каждым треском. Ее сила волнами прокатывается по земле и я понимаю, что это отнюдь не дар. Возможно, проклятье. Но что бы это ни было, незнакомка не справляется. Очередной удар, и дерево становится серым пеплом, а она сокрушенно кричит.
Тяжелые руки ложатся ей на плечи, сжимают достаточно сильно, чтобы остановить. Мужчина обходит ее сбоку, сначала смотрит на то, что осталось от дерева, потом на бинты, качая головой.
— Я думал, тренировки с Назраэлем тебе помогают, — в голосе сквозит разочарование. В последнее время очевидно, она стала обузой в его графике. — Предлагаю сменить подход.
Она не отвечает, лишь опускает взгляд на ноги. В позе читается усталость не физическая, а другая: измотанность собой.
— Все вокруг говорят, что я проблема. Что мои вспышки силы вредят. Думаю, они меня ненавидят, — признается девушка.
— Они тебя боятся, — вдруг говорит мужчина. Сводит к переносице густые белые брови и смотрит так, словно она должна победить весь мир. — Не давай им возможности думать, что с тобой что-то не так. Ты другая. Сильнее. Не уважают? Тогда пусть боятся.
Она нервно смеется, поднимая взгляд к тяжелому, смолянистому небу, потому что не может смотреть мужчине в глаза. Его взгляд и я не могу выдержать. Он пугает, принуждает встать на колени, преклониться. Настолько он суров и тяжел.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
В ту же секунду он оказывается рядом, возвышается над ней на две головы. Берет за подбородок, заставляя взгляды пересечься, и четко проговаривает каждое слово:
— Ты способна стереть это место с лица земли и глазом не моргнуть. Придет день, когда сама Лилит встанет перед тобой на колени. А пока делай, что говорю тебе я, и перестань сомневаться.
Прежде чем она успевает ответить, все начинает меняться и трястись. Края картины размазываются, как мокрая краска под дождем. Звук становится глухим, будто кто-то резко приглушил музыку в наушниках. Лес расплывается, а лица теряют очертания.
Я выныриваю из видения, как из холодной глубины. Осторожно тянусь к тумбочке, стараясь не спугнуть остатки образов, и открываю блокнот. Ругаюсь под нос на ручку, которая плохо пишет, а заледеневшие пальцы почти не слушаются.
— Назраэль. Лилит, — шепчу я, стараясь разглядеть свои заметки. Обвожу каждое имя еще раз, будто боюсь, что они исчезнут, если не закреплю их на бумаге.
Мое сердце бьется в груди так сильно, что мне необходимо время, чтобы прийти в норму. Открытые окна не помогают, поэтому единственное, что спасает — это откинуться на подушку и считать до тех пор, пока не отяжелеют веки.
— Если уж сходить с ума, то хотя бы в живописном месте.Удайпур нас приятно удивил. Он весь как с открытки: белые фасады, узкие улочки, голуби на карнизах, запах специй из лавок, где даже продавцы говорят вполголоса. Джеймс щелкал камерой и шутил:
Я смеялась, но в этом была правда. Мы оба понимали: эти пару часов на улице даны нам как отдых перед чем-то, что может перевернуть мою жизнь.
Джеймс покупает две бутылки воды и банановые чипсы. Он знает: я нервничаю. Я знаю: он волнуется. И все, что важно, мы друг другу сказали.На озере Пичола полный штиль. Мы сидим на бетонной ступеньке у воды и молчим. Рядом дети запускают воздушного змея, чей хвост путается в лучах солнца.
Аэропорт в Удайпуре крошечный, стены потемнели от пыли и солнца. На досмотре все происходит быстро, и мы оказываемся в зале ожидания, где кондиционер лениво гоняет теплый воздух. Запах пряностей смешивается с ароматом разогретого пластика кресел. Джеймс садится ближе, его плечо едва касается моего, и от этого прикосновения становится чуть легче дышать.
  
— Ну, начнем это безумие, — усмехается мой компаньон, но я слышу в его голосе напряжение.Когда объявляют посадку, в животе что-то срывается вниз, как камень в колодец.
Я только киваю. Мы идем к самолету, по раскаленному бетону, к белому корпусу, ослепительно сверкающему на солнце, и каждый шаг отдается мыслью: десять процентов это слишком много, чтобы игнорировать.