Охота на чародея (СИ)
Лежа на кровати (делать-то всё равно нечего!), я прогнал воспоминания Фоги. И всё больше утверждался в мысли, что поступил правильно, решив остаться вместо него. На время, конечно. В такой армии, где молодых солдат откровенно гнобят и издеваются над ними, служить желания абсолютно не возникало.
* * *Вечерняя поверка во 2-й батарее учебного артиллерийского полка.
После завершения переклички заместитель командира взвода старший сержант Андрей Мясков скомандовал:
— Рядовой Пролыга!
— Я! — ответил щупленький невысокий курсант.
— Выйти из строя!
— Есть!
Пролыга сделал два шага вперед, развернулся, как положено по Уставу. Мясков зашел к нему за спину, оглядел его, бросил взгляд на своих коллег-сослуживцев, сержантов 2-й батареи, подмигнул им.
— Руки за голову! — скомандовал он. Пролыга послушно сцепил руки за головой. Мясков точно выверенным движением нанес удар ребром ладони курсанту в область поясницы. Просто так. Без какой-либо причины. Пролыга потерял сознание и повалился на пол. Строй курсантов безмолвствовал.
— Видели, как наносится удар по почкам? — весело спросил Мясков у коллег и пнул ногой начинавшего приходить в себя Пролыгу. — Вставай, не притворяйся!
А в погребе, вырытом под полом казармы втайне от офицерского состава, прятали курсанта Краюхина, на котором живого места не было от синяков и гематом. Чем он провинился перед сержантами, что его избили до такого состояния, Фога не знал.
В этот момент мне так захотелось побывать в этой «учебке»!
* * *— Вставай! — кто-то потрепал меня за плечо, выводя из состояния дремоты. Я открыл глаза. Передо мной стоял плотный парнишка, то ли солдат, то ли молодой офицер, здесь у всех одинаковые ярко-синие пижамы. У этого пижама была идеально отглажена, подворотничок сверкал неправдоподобной белизной. Ноги, хоть и в тапочках-сланцах, были в беленьких носочках. Да и прическа у него была манерной. Не как «ёжик» у солдата, а вполне «гражданской», с пробором и длинным чубом, зачесанным налево.
— Вставай! — повторил он, еще раз тряхнув меня за плечо, на этот раз сильнее. — Пошли со мной!
— Куда это? — прищурился я, глядя ему в глаза.
— Куда надо! — отозвался парень.
— Куда надо, туда мне не надо! — с ленцой ответил я. Парень цепко ухватил меня за плечо, попытался стащить на пол. Я сразу ухватил его за запястье, крепко, почти до хруста сжал, так что парнишка взвыл. Я, не выпуская его руку, поднялся на ноги, заломил ему руку за спину, довел до двери и выкинул его в коридор, придав пинком под зад ему ускорение.
Вернувшись на своё место, увидел ошеломленные лица соседей, вытаращенные глаза и открытые рты.
— Ты зачем так Пашу? — наконец выдавил Стас.
— Какого Пашу? — удивился я.
— Пашу-каптёра! Забыл что ли?
Я покопался в памяти. Вспомнил. Действительно, есть такой типаж в нашем корпусе. Солдат срочной службы, окопавшийся в местной каптерке, находящийся «под крылом» завхоза госпиталя. Особо про него память Фоги выдать ничего не смогла, не сталкивался они друг с другом ни разу.
— Теперь вечером жди гостей, — мрачно выдал Шорников. — После отбоя.
Стас и Валёк вздохнули.
— В смысле? — не понял я. — Каких гостей.
— Пашу с друзьями, — буркнул, отворачиваясь к стенке, Шорников. — Думаешь, он забудет?
— Он «дед», ему обидно! — подтвердил Валёк.
— Ой, боюсь, боюсь, боюсь! — засмеялся я. — Пущай приходит! И друзей своих ведет да побольше.
Ужин в госпитале обилием не отличался. Пару ложек варёного риса, кусок разваренной трески, компот. Я съел всё. Мои соседи тоже плохим аппетитом не отличались. Пока сидел за столом, ловил на себе любопытствующие взгляды, но не обращал ни на кого внимания.
Стас и Валёк удивились, что я отказался сходить с ними покурить. Настоящий Фога за два дня не упускал ни одного случая, чтобы сбегать отравиться никотином.
— Хватит, пояснил я. — Бросать решил.
Гости пришли уже ближе к девяти вечера. Отбой здесь, как в казарме, не объявляли. Просто в коридоре выключали свет, не утруждаясь объявлять о наступлении темного времени суток, которое наступает по команде «отбой».
Паша, видимо, дожидаться этого не стал. С ним вместе в палату зашли еще трое: два рядовых в форме (гимнастерки в значках, ушитые в обтяжку штаны, кожаные ремни с блестящими бляхами, подшива на воротниках толщиной в палец, сапоги в гармошку и с обрезанными каблуками) и один в пижаме, наглаженной, подшитой, «фельдеперсовой», одним словом, как у Паши-каптёра.
— Ну, ты чё, козёл? — прямо с порога первым подал голос каптёр. — Рано дедовать начал. Вставай, дедушки Советской Армии тебя жизни учить будут.
Они все вчетвером подошли ко мне, сидящему на кровати, почти вплотную.
— Пашуль, ты б лучше пожрать принес! — выдал я. — У тебя ведь в заначке и тушенка есть, и сгущенка. А тут уважаемые люди в моём лице крайне голодные и сердитые.
Действительно, есть хотелось и даже очень. Живот протестовал против таких нормативов.
Каптёр замер, удивлённый моим заявлением. Один из его друзей, что был в форме, заливисто засмеялся:
— Во наглец, а? Ты откуда такой?
Я встал, потянулся, аж суставы захрустели, огляделся и улыбнулся. Мои соседи тщательно изображали внезапно напавший на них крепкий здоровый сон. Я ткнул пальцем в грудь ближайшего ко мне:
— А Пашуля сказал тебе, что я чемпион города по самбо?
Он попытался перехватить мою руку. Неудачно. Я ухватил его за кисть и выкрутил её наружу. Гость взвыл и, выгибаясь, припал на колено.
— Если еще чуть довернуть, — сообщил я. — Кисть ломается в запястье. Срастается плохо, до конца не заживает, так и останешься калекой на всю жизнь.
Я отпустил его. Он потерял равновесие, сел на задницу, но тут же вскочил, покрутил рукой, оглянулся на приятелей, снимая их реакцию. Другой, который был в форме, засмеялся, подошел ко мне, попытался хлопнуть по плечу — я нарочно выставил руку в блок, не переставая улыбаться.
— А ты резкий! — сказал он. — Молодец! Пошли!
Он махнул рукой приятелям и направился к двери на выход. Остальные потянулись за ним. Вот, оказалось, кто здесь «авторитет» в их «дедовской» иерархии.
— Пожрать пацану принеси! — у двери он повернулся к Паше. — Понял?
Каптёр поспешно подал голос:
— Да понял я, понял!
Как только за гостями закрылась дверь, соседи по палате стали «просыпаться». Я улегся на кровать поверх одеяла, взял в руки потрепанный томик Тургенева, неизвестно как оказавшийся здесь, и стал убивать время чтением (ну, помнил я этот «Обрыв», помнил почти слово в слово благодаря способностям, подаренным мне Герисом!), напрочь игнорируя и Стаса, и Вальку, и уж тем более Диму.
Тут же вспомнился диалог кузнеца и дона Руматы из «Трудно быть богом» Стругацких:
'Кузнец:
— И я так полагаю, что приспособимся. Я полагаю, главное — никого не трогай, и тебя не тронут, а?
Румата покачал головой.
— Ну нет, — сказал он. — Кто не трогает, тех больше всего и режут'.
Ничего не поделаешь, они сами выбрали свой путь. Завтра я уеду, а они пойдут стирать портянки Паше.
Сам Паша пожрать не принёс. Спустя час, когда я уже собирался спать, в дверь палаты тихо постучали. После разрешающего крика зашел угрюмый парень, одетый тоже в больничную пижаму.
— Кто здесь самбист? — спросил он.
— Я!
— Он подошел ко мне, поставил передо мной на стул небольшую алюминиевую кастрюльку из армейского судка, открыл крышку:
— Это вам!
В кастрюльке были рожки с тушенкой. Горячие!
Курьер вытащил из кармана ложку, завернутую в целлофан, протянул мне.
— Я через полчаса зайду, заберу.
Макароны с тушенкой оказались необыкновенно вкусными. Не обращая внимания на голодные взгляды соседей, памятуя об их поведении во время визита гостей, я с удовольствием поужинал второй раз, погладил набитый живот.