Охота на чародея (СИ)
Я засмеялся, хлопнул Стаса по плечу:
— Пошли в расположение! Кстати, комбат здесь? Доложиться бы, что вернулся.
— Здесь!
Первым делом я зашел в штаб дивизиона, состоявший из двух кабинетов. В одном располагались офицеры, в другом комдив, командир дивизиона майор Пермин.
Я постучался, спросил разрешения, открыл дверь и, обнаружив командира второй батареи, где я проходил службу, не строевым шагом, конечно, но близко к нему, подошел и, приставив ладонь к шапке, доложил:
— Товарищ капитан! Младший сержант Фокин для прохождения дальнейшей службы прибыл.
И протянул бумаги, полученные в госпитале, в том числе выписку, в которой, по моей ненавязчивой просьбе, главврач сделал приписку «Обязательно освобождение от любого вида физических нагрузок на 6 месяцев».
Командир 2-й батареи, сокращенно «комбат-2», капитан Евтушенков Олег Васильевич молча взял у меня из рук бумаги, не читая их, оглядел меня:
— Герой, блин! Вернулся. Не дай бог, начнешь свои разборки. Ты меня понял?
— Так точно, — браво ответил я и добавил. — Только я причём? Можно подумать, я это всё первым затеял?
— Я тебя предупредил! — грозно повторил Евтушенков. — Из нарядов вылезать не будешь! А не поймешь, влёт на «дизель» отправлю.
Он посмотрел выписку, вздохнул и уже миролюбивей заметил:
— Ну, и что мне с тобой делать, Фокин? Работать тебе нельзя, в караул, в наряды тоже. В отпуск бы тебя отправить… Хочешь в отпуск?
Он хитро улыбнулся и подмигнул мне.
— Так точно, товарищ капитан! — ответил я. — Кто ж не хочет-то?
Евтушенков развел руками, повернулся к сослуживцам-офицерам, находившимся рядом, улыбнулся им, наверное, для оценки своего тонкого армейского юмора:
— Вот и я бы тоже хотел в отпуск, а не получается. И у тебя не получится.
Он посерьезнел:
— Пока всех дембелей по домам не отправим. И смотри у меня! Чтоб без ЧП! Не дай бог, хрен ты у меня тогда уедешь в отпуск!
— Есть! — я снова браво козырнул, на что Евтушенков поморщился и заметил:
— В помещении честь не отдаётся!
«Воинское приветствие» — мысленно поправил я его, а сам еще раз козырнул и ответил:
— Так точно!
— Осталось только закричать на всю казарму «ура!», — без тени улыбки сказал командир взвода старший лейтенант Барсков по кличке Таракан. Он был рыжим, усатым и вообще-то в его лице было что-то рачье. Но вот солдаты наградили его другим прозвищем. Таракан играл в нарды с Облаповым, молодым лейтенантом, командиром взвода, в этом году закончившим военное училище. Его я не знал. Он пришел, когда я лежал в госпитале.
Кстати, комдив Пермин был тоже рыжим, и тоже носил усы, но его Тараканом не прозвали. У него среди солдат вообще не было прозвища: комдив и комдив.
— Пойду я, — сказал я, оглядев компанию скептическим взглядом, — с вашего позволения.
— Что⁈ — взвился Евтушенков.
— Разрешите идти, товарищ капитан⁈ — я снова принял вид лихой и придурковатый. Комбат-2 мгновенно успокоился и бросил:
— Дуй!
Первым делом я дошел до каптерки батареи, повесил шинель в длинный ряд, поздоровался с каптером, веселым армянином Торником. Их, армян, в батарее было двое — Торник и Арам. Оба рядовые, оба «деды», обоим через полгода на дембель. У Фоги, как тут же подсказали его воспоминания, отношения с ними были отличные.
Арам, кстати, был тут же, сидел на стуле за шкафом, чтоб входящим не было его видно, на всякий случай. Старшина батареи старший прапорщик Малков очень не любил, когда в каптерке находятся посторонние. Малкова в батарее уважали и побаивались все без исключения от «дембеля» до «духа».
— Как здоровье? — я с Торником и Арамом обменялись рукопожатиями.
— Нормально, — отозвался я. — Жив пока.
Армяне были ребята нормальные, без закидонов и особых амбиций.
— Какие новости-то? — поинтересовался я.
Торник пожал плечами, Арам засмеялся:
— Какие могут быть новости? Солдат спит, служба идёт. Война не началась, обед не отменяли.
Я взглянул на часы. Обед должен быть через полчаса. Мой жест каптёры заметили.
— Нифига себе! — воскликнул Торник. — Ты часами обзавёлся?
— Дрозд отберет, — буркнул Арам. — Ему на дембель, а он как раз без часов.
— Соплей ему на воротник! — ответил я. — А народ где?
В казарме было не особо шумно.
— Да кто где. Первая батарея в карауле, наши в подвале да в расположении, третью тоже раскидали по работам.
Я кивнул.
— Ладно, пойду в кубрик.
То есть, в расположение, место, так сказать, где находились спальные места нашей второй батареи.
Я усмехнулся: «нашей», у «нас» — я уже стал считать службу, армию, батарею своими… Быстро я освоился!
В коридоре, сразу возле двери каптерки я снова наткнулся на Стаса:
— Фока, ты куда?
— В расположение, — пожал я плечами. — Кости бросить до обеда.
Кости бросить, в смысле, полежать, отдохнуть.
— Там это, — Стас замялся. — Твою шконку заняли.
— Кто? — удивился я. — Пойдём, освободим!
Казарма состояла из четырех расположений или, как их прозвали, кубриков, условно отгороженных от общего коридора арками, оружейной комнаты, туалета, четырех каптерок (по числу подразделений), Ленинской комнаты и штаба.
Напротив двери-выхода на лестницу стояла так называемая «тумбочка», возле которой постоянно стоял-находился дневальный из наряда. При появлении отцов-командиров дивизиона он подавал команду «смирно!», при появлении чужих, представителей из других подразделений должен был немедленно вызвать дежурного командой «дежурный по дивизиону, на выход!».
Расположение нашей батареи находилось в конце казармы. Каждому военнослужащему отводилось одно койко-место на двухъярусной кровати (козырными считались нижние места, которые занимали старослужащие) и тумбочка. Тумбочки, как правило, были пустыми. Увы, любителей пошарить по чужим закромам всегда хватало.
Народу в кубрике было немного: четыре таджика (все рядовые, моего призыва), белорус Серёга Смирнов (рядовой, дембель) да юкагир Васька Неустроев (младший сержант, пришел со мной в полк из учебки). Трое таджиков сидели кружком, что-то обсуждая, четвертый развалился на кровати. Смирнов спал, отвернувшись к стене, как положено «дембелю Советской Армии» по сроку службы! Неустроев пришивал чистый подворотничок к гимнастерке.
А вот четвертый таджик развалился на моей кровати, на моём месте — длинный смуглый, как индус, с круглым пухлым лицом и черными маленькими глазками, по фамилии Эшонов, солдат одного со мной призыва. В принципе, раньше был неплохой парень, спокойный, дружелюбный, без тараканов в голове. Насколько я почерпнул из воспоминаний Фоги, мы с Эшоновым прибыли в часть из одной учебки, только он учился на механика-водителя, а я на командира орудия. С русским языком у него были определенные нелады, как, впрочем, у многих представителей среднеазиатских республик. Ну, разве что, кроме казахов. Те по-русски шпарили, как на родном. Хотя был маленький нюанс: все казахи были призваны из институтов после окончания первого курса, поэтому их грамотности удивляться не стоило.
К моему удивлению, Эшонов даже не приподнялся при виде меня, только презрительно скривил морду лица. Я усмехнулся, осклабился и бесцеремонно сел к нему на край кровати, чуть подвинув его.
— Здорово, Эшон!
И дружески несильно хлопнул его ладонью по животу.
— Как жизнь? Не скучал?
— Э… — Эшонов попытался встать, но я пресек его попытку, толкнув ладонью в грудь. — Лежи, лежи!
Я огляделся.
— Хайдаров с Исмаиловым где спят? Там же?
Эшонов по инерции кивнул, потом, видимо, опомнившись, на глазах у своих раскрывших рот земляков скривился опять и попытался пнуть меня ногой и прошипел:
— Пашёль нах!
Вот этого я от него точно не ожидал. Я ошеломленно (воспоминания Фоги, как «мы» не раз, и даже не два курили одну сигарету с ним на двоих, вместе в наряды по столовой ходили, в караулы, даже в «чипок» ходили!) открыл рот на такой пассаж. Даже не успел отстраниться от тычка сапогом в бок. На «пэша» остался грязный след подошвы. Его земляки обрадованно загалдели, как вороны на помойке.