Л̶ю̶б̶л̶ю̶. Гублю (СИ)

Подруга замялась, но после непродолжительной паузы все же ответила:
— Рома очень помог мне в свое время, и мы уже неделю встречаемся. Извини, что не рассказала сразу, сама не понимала сначала, выйдет у нас что-то или нет…
— Ясно. Просто заметила перемены в тебе, сегодня увидела, кто звонит, поэтому заподозрила, что с подружкой не делишься успехами в личной жизни… Молодец ты, опять красавца урвала. Как думаешь, серьёзно у вас? — каждое слово давалось с трудом, но Кулецкая усилием воли держала дружелюбный тон.
— Надеюсь, что серьезно… Он такой… В общем идеальный, Тань…
— Так уж и идеальный, ты про губернатора тоже самое говорила.
— Нет, Рома, он… Не знаю, как сказать.
— Вот и не говори. Спокойной ночи.
Кулецкая повесила трубку первой и горько, с надрывом разрыдалась. Нет больше подруги, которая сама того не ведая, ранила в самое сердце, нет больше надежды на счастье — осталась только тупая, ноющая боль. Которую ничем и никем не заглушить.
Всё этой простушке доставалось без проблем: и бюджетная учеба в вузе, и губернатор, как мальчишка, таскающийся за ней, и выход чистой из воды из той жуткой истории, когда её, Таню, изнасиловали… И вот теперь единственный мужчина, который поселился в сердце у Кулецкой, тоже совершенно без труда достался Маше.
Это всё несправедливо. Ведь она ничем не хуже. А может даже и лучше.
Что же делать?
Выход есть всегда.
Нужно отдать Казанцеву обратно Горину.
Любым путем.
Обдумывая, как осуществить задуманное, Татьяна не спеша заварила себе чай с чабрецом, и устроившись на широком подоконнике, окинула взглядом ночной город, переливающийся тысячами огней.
Горин с ума сходил по этой дурочке, а такие чувства быстро не проходят… Как он спустил ей нового ухажера?
Вариант только один: он пока не в курсе.
Перед глазами снова всплыла картинка с набережной: хохочущая Казанцева, отправляющая в рот Морозу розовые кусочки ваты, и его голодный влюбленный взгляд, направленный на спутницу.
— Ненавижу сладкую вату, — громко сказала Татьяна, и невольно вздрогнула от эха, прокатившегося по пустой квартире.
17
Александр Николаевич только-только приземлился в аэропорту областного центра, а внизу его уже ждала делегация, во главе с помощником Юрием Ивановичем.
По гладкой асфальтированной дороге плавно двигалась вереница черных машин, положенная для встречи губернатора крупной области. И если обычно такое внимание было привычным, то сейчас невероятно раздражало.
Горин, после недельной командировки в столицу, выглядел неважно. Он окинул встречающих усталым взглядом и начал медленно спускаться по трапу самолета. Глаза слепило высокое яркое солнце, поэтому губернатор достал из кармана и водрузил на нос солнцезащитные очки.
— Приветствую, Александр Николаевич. Как столица?
— Стоит, что ей будет. Здесь как дела, Юра?
— С Колесником все гладко. Эпизодов по делу до хрена, поэтому…
— Братья Морозовы?
— Тут сложнее… Роман Морозов полтора года в сотрудничестве со следствием, и одно из главных условий, что его брата Олега тоже не трогают.
— Помню я… Жаль, не успел стравить их до отьезда. Ну ничего, в ближайшее время мы это организуем, — Горин поморщился и молчал всю дорогу до машины. Оказавшись внутри, откинулся на широком кожаном кресле, и устало прикрыл глаза.
— Отдохнуть тебе надо, Саш, — заметил помощник, от внимания которого не ускользнули ни круги под глазами шефа, ни его осунувшееся лицо. Однако заметив раздражение на лице Горина, Сафронов поспешил сменить тему:
— Как Майя?
— В Лондон учиться поехала. Взрослая, красивая, как мать, — губернатор помолчал, погрузившись в свои мысли, а потом неожиданно для помощника, продолжил, — смотрел на неё и думал, что она всего на три года младше Маши. Если бы моя дочь с мужиком на восемнадцать лет старше связалась, я бы ему шею свернул.
В прохладном салоне мерседеса воцарилась гнетущая тишина. Сафронов не решался что-то ответить, раздумывая, какие слова подобрать, а на лице Горина застыла горькая ухмылка. Наконец, Юрий Иванович откашлялся и, как бы извиняясь, произнес:
 
— Ну, ты же не хрен с горы. Всё-таки обеспечивал, баловал, запал на неё, Сань…
— Мудло я, Юра. Я ей жизнь сгубил. Как паук, опутал паутиной, влюбил в себя специально, а когда вырваться захотела, шантажом принудил остаться. Я у неё первый мужик, это не забывается… Такие, как Маша долго любят.
— Александр Николаевич, ну она то, поди, тоже не девочка маленькая. Понимала, с кем связалась. Так что, сам себя не линчуй. Тем более, у тебя и раньше молодые были. Сколько… Всех и не упомнишь…
— Маша другая. Люблю я её, Юра. Люблю и гублю.
Помощник, стушевавшись от нетипичных для шефа признаний, задумчиво потер затылок, и кинув взгляд на ещё по-летнему теплый город, спросил:
— Я-то и думаю, почему уже неделю не контролишь её, как раньше. Неужто отпустить решил?
— Не знаю, надо наверно. Как себе на горло только наступить…
Губернатор замолчал и отвернулся к окну. Улицы города, за эти несколько месяцев снова ставшего родным, стремительно проносились перед глазами. От летнего зноя совсем ничего не осталось, и осень, несмотря на тепло, уже постепенно вступала в свои права. Тут и там уже проглядывала желтая листва, а надвигающийся вечер дарил сентябрьскую прохладу остывающей земле.
Так и Маша остынет и пойдет дальше. Постепенно все забудется, и кроме теплых воспоминаний ничего больше не останется. Нужно только отпустить…
Отмахнувшись от горьких, как сигаретный дым, мыслей, Горин полностью погрузился в работу. Проведя весь день за документами и накопившимися делами, он даже не сразу заметил, как за окном опустились сумерки.
Откинувшись на спинку кресла, Александр Николаевич устало потер глаза и объявил, что на сегодня работа окончена, а потом, не справившись с искушением, набрал новый номер Казанцевой. Подойдя к окну и прислонившись лбом к холодному стеклу, он терпеливо слушал длинные гудки и обреченно взирал на огни ночного города.
Наверняка занята.
Отпустив водителя, губернатор спустился на парковку и сам сел за руль. Домой не хотелось.
Прокатившись по шумной набережной, он сам не понял, как машина привезла его к новому жилищу Маши. Где-то в отчетах охраны был номер домофона и квартиры, но Горину не хотелось снова идти тем же путем, что и раньше. Если бы она сама…
Окинув усталым взглядом ночную улицу, детскую площадку и молодежь, столпившуюся на ней, он прислонился лбом к рулю и тяжело вздохнул.
Прав был Сафронов, Горин перепробовал множество женщин. Но по-настоящему полюбил только Машу. Вот так, под старость лет, залип на молодой и невинной девочке, с которой нужно было вести себя по-другому. Остановившись взглядом на шумной компании в центре двора, губернатор невольно пустился в воспоминания. В памяти мутной картинкой всплыли первые отношения, ревность, влюбленность. Он привык брать напором и на любой отказ всегда реагировал как на вызов. Нет, не принуждал никогда, но делал так, что сами соглашались и с ума по нему сходили. Так и с Машей себя повел, там где не прогибалась — сломал, там где сомневалась — убедил. О себе думал сначала, а теперь только о ней… Вот только поздно…
Помедлив, он всё-таки снова набрал заветный номер, даже не надеясь, что ему ответят.
Выслушав очередь длинных гудков, какое-то время сидел, упершись взглядом в одну точку, а потом снова нажал кнопку вызова.
К его удивлению трубку всё-таки сняли, только это была не Маша:
— Слушаю, Александр Николаевич, — из динамика раздался бодрый голос Колесникова.
Оторвав телефон от уха, Горин проверил вызываемый контакт и замер, пораженный нехорошей догадкой, на которую собеседник тут же поспешил ответить:
— Маша не может ответить, но я готов побеседовать вместо неё. Поговорим, Александр Николаевич?
— Если с её головы… хоть один волос… Я тебя своими руками, мразь, удавлю, — зарычал губернатор и со злостью ударил кулаком по рулю.