Ухожу на задание…

Машина было обшарпана и так гремела на ходу всеми своими частями, что казалось, вот-вот развалятся. Однако толстощекий веселый шофер, напевая что-то, вел ее быстро и столь ловко лавировал в потоке других машин, осликов с повозками, среди перебегающих дорогу пешеходов, что Махмат сказал себе: этот рейс автобуса далеко не последний, старая машина ото послужит своему хозяину и базарному люду.
В салоне было человек десять, да еще пестрая телка лежала в проходе, уткнувшись мокрыми губами в ногу дехканина. Абдул занял место ближе к водителю, где меньше трясло, и, устроившись поудобней, закрыл глаза. Надо было беречь силы, путь предстоял длинный и опасный. Здесь, возле города, дорога спокойная, ее охраняли военные посты. Пролетали вертолеты, контролируя окрестности. Моджахедины не проникали сюда, тем более днем. А вот дальше к горам, где редки населенные пункты, они устраивают засады и минируют шоссе даже в светлое время. Откуда им знать, в кого попадет пуля, выпущенная по автобусу: в партийного активиста, в простого дехканина или в их же сторонника.
  
2
 
Сменив три попутные машины, Абдул Махмат к вечеру оказался в знакомых ему предгорьях. Еще недавно здесь тянулись вдоль речки богатые кишлаки, окруженные садами, полями, бахчами. Особенно хорошо вызревали дыни — крупные, сочные. Но как раз тут начиналось несколько ущелий, прорезающих с запада на восток горный хребет: они казались сейчас, издали, черными узкими провалами в монолите высоких гор. По этим ущельям проникали из Пакистана боевые группы и отряды моджахединов. Весной здесь гремели бои. Многие кишлаки опустели. Дома, глинобитные дувалы разрушены. Виднелись следы пожарищ, воронки. Мрачно чернели безлистые, обугленные деревья. Редкие машины проносились по шоссе на большой скорости.
С гор потянуло холодом. Пора было остановиться на ночлег. В темноте нарвешься на моджахединов или на сарбазов, могут выстрелить, даже не окликнув. Здесь война.
Впереди — пост афганской армии. Несколько сарбазов возле дощатой будки на краю шоссе. Полузарытый в землю бронетранспортер, накрытый маскировочной сеткой. Метрах в двухстах — одинокий, низкий, каменный дом, похожий на дзот. Когда-то тут был караван-сарай, а теперь только этот дом и остался. Далее, на холме, размещался гарнизон. Длинные дома-казармы были сложены из крупных камней и напоминали крепостные форты. Вокруг казарм тянулась ломаная линия окопов с заграждением из колючей проволоки. На вышке несли дозор сарбазы, смотрели в бинокль на восток, на горы, где зияло чернотой устье глубокого ущелья.
Махмат приблизился к посту. Молодые сарбазы в суконных форменных рубашках почтительно поздоровались с ним. Махмат сразу определил, кто тут главный. Это был крепыш лет двадцати пяти, старавшийся казаться строгим. Хмурился, а в глазах светилось почти мальчишеское любопытство и нетерпение. Он явно не очень большой начальник, сарбазы чувствовали себя с ним свободно, разговаривали почти как с равным.
— Куда ты идешь, старик? — спросил крепыш.
— В кишлак, к своей дочке. Она родила и сейчас одна с ребенком.
— А где ее муж?
— Он такой же сарбаз, как и ты, только глупее… Скажи, разве ты женат?
— Нет, — хмуро и неохотно ответил крепыш.
Наверно, Махмат коснулся чего-то неприятного для него, но нужно было продолжать эту тему, ведь Махмат отвечал на важный вопрос.
— Вот видишь! А тот глупец завел ребенка как раз тогда, когда должен был отправляться на службу!
— Но ребенок-то не виноват.
— Поэтому я и иду туда.
Сарбазы заулыбались. Крепыш — его звали Искандер — позвонил куда-то по телефону. Велел Махмату подождать здесь, возле будки.
Минут через пятнадцать появился капитан с автоматом и с пистолетом в большой кобуре. Он был высок, длиннорук и очень худ. Сарбазы вытянулись, увидев его, он кивнул им и устремил пытливый взгляд на Махмата.
— Кто такой?
Капитан не проявил должного уважения к старшему, поэтому Махмат в свою очередь произнес резко:
 
— Так не встречают гостя. Скажи прежде, кто ты?
— Я начальник поста Фарид Гафур. Покажи свои документы и объясни, чего ты хочешь.
По акценту, по характерным чертам темного лица Махмат определил, что перед ним хазареец, и сразу испытал прилив неприязни. Он не выносил хазарейцев, нищую, издавна презираемую народность, живущую на бедных землях Хазараджата — обширной области в центре страны. Много в Афганистане людей, говорящих на разных наречиях, а хазарейцы среди них — рабы, слуги самого низкого сорта. Абдул Махмат, как настоящий мусульманин, считал: аллах создал хазарейцев для того, чтобы они безропотно выполняли самую грязную и унизительную работу. Надо же кому-то ее выполнять? Кто батрачил у помещиков, у богатых дехкан? Как правило — хазарейцы. Кто был «живым грузовиком» в городах, — держась за длинные оглобли, таскал за собой большую телегу, наполненную дровами, углем, камнями? Хазарейцы. Кто работал грузчиками, уборщиками, мусорщиками? Опять же представители этого презренного племени.
Так было всегда. Среди хазарейцев почти не имелось грамотных, очень редко кто из них становился муллой, духанщиком. Но в последнее время эта народность все настойчивее требовала себе равных прав с другими племенами. Особенно после революции, которая открыла им такие же возможности, как и белуджам, пуштунам, таджикам, нуристанцам и всем остальным. Недавние рабы слишком много о себе возомнили, их дети учатся теперь в лицеях и университетах. Даже на должность Председателя Совета Министров Афганистана выдвинули хазарейца. Вот до чего дошло! Аристократ и землевладелец Абдул Махмат скрывается под жалкой маской хозяина скорняжной мастерской, а потомок раба управляет страной! Этот вот капитан-хазареец распоряжается здесь. Махмат вынужден показывать ему бумаги, отвечать на вопросы, смиряя свой гнев.
— Я иду к дочке, которая родила мне внука, — еще раз объяснил он. — Становится холодно, а мне негде спать.
— У нас не самое подходящее место для отдыха, — хмуро сказал капитан.
— Что поделаешь, не я торопил ночь, она застала меня в пути.
— Следуй за мной.
Из будки Фарид Гафур и Абдул Махмат вышли вместе, сопровождаемые двумя сарбазами. Было уже темно, по-осеннему непроглядно темно. С гор веял промозглый, сырой ветер. Шагая вслед за капитаном, Махмат споткнулся о камень, произнес ворчливо:
— Нельзя ли включить фонарь? Неужели пет фонаря?..
— Нельзя, — сухо ответил Гафур. — Бьют снайперы. Шакалы с гор по ночам крадутся сюда. А советских друзей поблизости нет.
— Разве афганские шакалы стали настолько трусливы, что даже ночью боятся русских?
— Шакалы трусливы всегда и везде. Они знают, что нас здесь мало, только поэтому и рискуют приближаться.
— Поставили бы побольше.
— Шоссе длинное, — уклончиво сказал капитан, открывая массивную дверь в сложенной из камня стене. — Мы пришли. На посту посторонним находиться нельзя. Ночуй в доме караван-сарая. Он между постом и казармами. Здесь отдыхаю я.
— Тебе не страшно без охраны?
— С двух сторон наши, и я здесь не один. — Фарид Гафур зажег керосиновую лампу, осветившую голые стены, низкий потолок, заделанные ниши узких, как бойницы, окон.
— Стены надежные, — одобрил Махмат.
— Я давно уже ничего не боюсь, почтенный. — В голосе капитана звучали насмешка, и горечь. — Ты проходил мимо сгоревшего кишлака? Так вот, я работал учителем в этом кишлаке. Меня вызвали, на три дня в город. А когда вернулся, кишлака уже не было. Бандиты сожгли даже мечеть. Лучшим моим ученикам они отсекли пальцы правой руки, чтобы не могли писать. И моей дочери отсекли тоже. А потом, убегая, бросили гранату в комнату, где находились дочь и жена. Ты можешь представить, почтенный как выглядит человек, на груди которого взорвалась граната? Я не узнал жену… Чего же мне теперь бояться?
— Ты так спокойно говоришь об этом! — воскликнул Махмат, чтобы проявить сочувствие.
— Спокойно?! — Капитан смотрел на него большими, налитыми яростью глазами. — Эта боль всегда во мне. Бандиты отняли у меня семью, даже брата, который учился в Кабуле и исчез неизвестно куда.