Ухожу на задание…
Что там говорить, невзгод было достаточно. Холода, бураны, туманы, слякоть — явления обычные, их в расчет не брали. В любую погоду шли моряки строить первые здания, прокладывать липли связи, формировать территорию будущих причалов, забивать сваи.
Случалось, дул ураганный ветер, бушевал шторм, ливни размывали дорогу — прекращалось всякое сообщение с внешним миром, с Большой землей. По нескольку суток- люди хлеба не видели. Но работали.
Выдались три месяца, когда для строителей не оказалось почти никаких дел. Снабженцы не сумели завезти материалы. Получали тогда ребята по тридцать — сорок рублей в месяц. На еду не хватало. Ездили моряки в районный центр, загоняли портсигары, зажигалки, выходные ботинки — у кого что имелось.
Между прочим, там, в районном центре, рабочие руки тоже требовались позарез — возводился крупнопанельный домостроительный комбинат. Сто пятьдесят рублей — как с куста. Но моряки не поддались соблазну. На комсомольском собрании, которое вел Алеша Тверцов, постановили и записали: «Кто покинет бухту в трудный период — считать дезертиром. С таким не здороваться, не переписываться, руки никогда не подавать». Инструктор райкома комсомола потом выговаривал Алеше за такую необычную резолюцию, а Коренев похвалил: по существу, без болтовни решили ребята!
Молодцы моряки! В буквальном смысле слова донашивали тогда последние брюки, в столовую ходили раз в день. Одну сигарету курили втроем. И все-таки выдержали. Капитальные парни!..
За грудами привозного щебня открылось аккуратное двухэтажное здание из светлого кирпича. Коренев усмехнулся — первый самостоятельный объект комплексной комсомольско-молодежной бригады Тверцова. Долгое время насчет «самостоятельности» Алеше не везло. Хорошая бригада — ее постоянно бросали в прорыв, доделывать, «доводить до ума» то, что не успели другие. Чаще всего — крыши. Куда ни глянь — крыши тверцовские. На механических мастерских, на материальном складе, на общежитии. Потом очистные сооружения, водоводы, теплотрасса. Ворчали ребята: нет полного удовлетворения. Хотели «свое» здание возвести полностью — от «нуля» до «ключа». Коренов добился: поручили им построить блок подсобных помещений на новом причале. Сооружение не ахти какое по размерам, зато нужное. Тут и пункт управления, оборудованный электроникой, и администрация разместятся. Стоять этому зданию долго.
Тверцова инженер увидел возле костра. По пояс голый, загоревший до черноты, Алеша пристраивал над огнем объемистый бак. Поздоровался, натянул рубашку. От загара, от огня лицо у него словно из темной меди, с резко отчеканенными чертами.
— Много работы осталось?
— На три дня.
— Комиссия не прицепится?
— Еще раз все проверяю.
— Ладно, дело к тебе есть.
Из дверного проема медведем вылез громадный парень в старой тельняшке, в широкополой ковбойской шляпе.
— Алеша, ты где?.. A-а, начальству докладываешь! — Парень стянул шляпу: — Здравия желаю, товарищ главный. Вы того, извините меня…
— За что?
— Бригадиру тоже перекусить надо. А то ног на потянет… Ты скоро, Тверцов?
— Не знаю, — вопросительно глянул тот на Коренева.
— Посочувствую голодному человеку, долго не задержу, — улыбнулся инженер.
— Иди, я сейчас! — крикнул Алеша.
Коренев положил руку на твердое плечо Тверцова, слегка притянул к себе:
— А дело вот какое. Ты ведь в политехнический собирался, на факультет промышленного и гражданского строительства, так я помню?
— Да, говорил.
— Есть мнение направить тебя в институт от стройки. На подготовительное отделение.
На лицо Алеши растерянность.
— А как же тут?
— Да уж ладно, перебьемся.
— А я?
Приезжать будешь. С дипломом сюда вернешься. Впрочем, на севере, на востоке строек много.
— Неожиданно все… Подумать-то можно?
— Подумай, конечно. Только учти: опыт у тебя ость, хватка тоже. Пора о мозгах позаботиться. — Помолчав, добавил с необычной для него ласковостью: — Жаль расставаться с тобой, сынок. А надо, Самое время крылья тебе расправлять.
12
Старший лейтенант Шилов торопился на пирс встречать иностранное судно. Попросил Сысоева:
— В дежурку парня привели, поговорите с ним.
— Задержан?
— Возле проходной порта болтался, к японскому матросу приставал. Жевательную резинку выменивал, что ли… Преступления нет, а пристыдить надо. Чтобы достоинство не ронял.
— Понятно.
В дежурной комнате сержант Агаджанов говорил что- то узкоплечему, рыжеватому парню лет двадцати двух, а солдат Чапкин переминался нетерпеливо, намереваясь, вероятно, вставить свое слово. Задержанный одет был по распоследней западной моде. Полурубашка-полумайка, напрочь лишенная рукавов, открывала длинные, худые, но, чувствовалось, крепкие руки. На груди — гангстер в черной маске и, естественно, с пистолетом. Голубые брюки-техасы, не раз простиранные с содой, почти потеряли свой цвет, выглядели ветхими, заношенными. На самых неподходящих местах — заплаты. Колено украшено сердцем из красной тряпки и золотистой стрелой. Туфли, конечно, на высоких каблуках.
Олег назвал себя, сел против задержанного, продолжая приглядываться к нему. Лицо худощавое, подвижное. Нос какой-то бесформенный, вздернутый. Губы толстоваты, придают лицу капризное выражение. Глаза глубоко скрыты под темными ресницами, заглянуть трудно. Держится вроде бы уверенно. Но вот нога дернулась. В карман зачем-то полез. В другой. Волнуется все же! Или по природе вертлявый?
— В чем дело? — спросил Сысоев.
— Вот-вот, товарищ прапорщик! — обрадовался задержанный, будто союзника нашел. — И я тоже интересуюсь, в чем дело. И у старшего лейтенанта интересовался и вот у сержанта. Что такое произошло? Иностранный моряк, наш гость, спросил меня, где можно прогуляться и где можно это самое… Промочить горло. Я объяснил. Просто невежливо не отвечать. Верно, товарищ прапорщик?
— Верно, — усмехнулся Сысоев, — Отвечать надо. И за каждый свой проступок — тоже.
— Врешь ты, Листвин, — укоризненно произнес сержант Агаджанов. Видели мы с Чапкиным, как торговался ты с тем моряком. Резинка-то жевательная вот она, на столе. Две пачки. Что ты ему взамен дал? Деньги?
— Не шутите, товарищ сержант, я денежными махинациями не занимаюсь. Объяснил гостю, где можно прогуляться и отдохнуть. Он отблагодарил.
— Такой щедрый?
— Для них, — с нажимом произнес парень, — для них
это ничего не стоит. А, товарищ прапорщик? У них же до черта!
— У меня среди них нет знакомых, не могу судить, — ответил Сысоев, заметив, что Чапкин делает какие-то знаки. Кивнул разрешающе.
Солдат быстро шагнул к задержанному, выхватил из кармана его брюк несколько открыток, протянул прапорщику.
— А это уж наглость! — вскипел парень. — Без особого разрешения не положено обыск производить!
— Никто тебя не обыскивает. Ты врешь, а это против твоего вранья доказательство! — торжествовал Чапкин.
— Да, порядочные люди не врут, — кивнул Сысоев, разглядывая открытки. Цветная, стереоскопическая порнография. Чуть повернешь — одна поза, еще немного — другая. Сделано мастерски, ничего не скажешь.
— Это он тоже вам подарил?
— Открытки? Ну и ну! — Парень изобразил удивление. — Я их и не видел совсем! Я боком к нему стоял, он значит, и сунул.
— Незаметно?
— Ловкач этот морячок! Ну прямо фокусник!
— Да, богатый вам матрос встретился, — качнул головой Сысоев. — Если он за каждый ответ так расплачивается — в один рейс разорится. Вероятно, ответ ответу рознь…
— Вы за них не переживайте, они капиталисты. Их насчет ответов заострять нечего. Не сыграете. Говорю: жвачку я взял и спасибо сказал, а открытки он подсунул. И все. Проверяйте, если у вас такие права есть.
— Насчет прав ты знаток! — хмыкнул Агаджанов. Только про обязанности не выбывай.
— «Взял», «сунул», — брезгливо поморщился прапорщик, — не в атом суть в конце-то концов. Неужели не стыдно клянчить эти подачки, унижать свое достоинство? И наше тоже. Ведь этот иностранец по разговору с вами о всех судить будет.