Ухожу на задание…
Чтобы попасть в батальон Бараболько, наша группа вынуждена была повернуться спиной к порту. Бой шел и сзади нас, и справа, и где-то далеко впереди. Самураев можно было ожидать в любую секунду и с любой стороны. Мы шли по широкой мощеной улице. Слева тянулись постройки: двухэтажные каменные особняки. Справа — большая сопка с гранитными выступами и множеством валунов у подножия. В ней зияли черные жерла тоннелей. Их было очень много. Потом мы узнали, что некоторые из них были пробиты при заготовке строительного камня, другие же пронизывали сопку насквозь и служили для стока воды.
С опаской косились мы ни эти черные провалы, на окна домов. Очень уж необычной была обстановка. Чужой город, стрельба вокруг и в то же время эта тихая, нетронутая войной, чистенькая улица. По ней спокойно бродили куры, кукарекал петух. А людей — ни души! Но может быть, так только кажется? Может, за тем вон поворотом — засада, а где-нибудь на чердаке притаился японский пулеметчик?
Мы инстинктивно сбивались в кучу. Сержант ругался, требовал, чтобы держались порознь. Его досада была понятна, но он не понимал нас: ведь тянулись друг к другу непроизвольно.
Наконец не выдержал и наш молчаливый, невозмутимый капитан-лейтенант Собачкин.
— Вы что, хотите, чтобы одной гранатой накрыли всех? — спросил он, приостановившись. — А ну, Гребенщиков и Платонов, на тротуар! Второй радист, на ту сторону! Михайлов, туда же!
Мы приближались к невысокому перевалу между портом и городом. В лицо ударили лучи только что поднявшегося над морем солнца. Я начал расстегивать ворот бушлата. И вдруг — крик.
— Стой! Тамаре! Стой! — орал сержант-проводник.
Метрах в ста от нас перебегал улицу человек в белом. Крик подхлестнул его. Он ринулся напрямик, к жерлу тоннеля. Следом за ним бежали сержант и Василий Кузнецов. Потом старшина Михайлов.
Василий, хоть и грузен на вид, мчался резвее всех. Но нет, и ему не догнать японца. Поняв это, он начал на ходу стрелять из винтовки. Мимо! Мимо! Опять мимо!
Японец скрылся в тоннеле. Василий — за ним. И в эту секунду из-за груды камней за спиной Кузнецова появился другой японец, тоже во всем белом. Блеснул на солнце занесенный клинок…
Я держал винтовку на изготовку, но не мог стрелять, боясь попасть в Василия. А он не видел врага. Еще мгновение, и конец… Но прозвучала короткая пулеметная очередь. Михайлов ударил из пулемета стоя, с руки. И конечно не промахнулся! Сказалось мастерство старшины вьюговских пулеметчиков. Японец упал замертво, а удивленный Кузнецов отпрянул в сторону и оглянулся.
На всякий случай мы постреляли в тоннель. Яков Михайлов наклонился к убитому, поднял его оружие. Это была короткая сабля, а вернее, небольшой палаш с красивой рукояткой. Протянул Василию:
— Держи, Рыжий. Вот где твоя смерть таилась.
Василий, побледневший от волнения, удивленно разглядывал острый клинок. Потом, сколько я помню, он не расставался с этим оружием, берег его, как реликвию, а перед демобилизацией подарил командиру корабля Игорю Кирилловичу Кузьменко. Старшину Михайлова Василий по сей день считает своим спасителем.
Вот такой была наша первая встреча с самураями. Продолжалась она несколько минут. Я еще опомниться не успел, а капитан-лейтенант уже торопил нас:
— Не задерживаться! Вперед!
На сопке, вдоль которой мы шли, маячили какие-то фигурки. Издалека трудно было разглядеть, свои это или японцы. Они не стреляли в нас, и на этом основании было решено: наши. Заблуждение рассеялось, когда мы обогнули сопку: по склону цепочкой поднимались солдаты в чужой форме. К счастью, они не заметили нас.
Мы бегом миновали перекресток шоссе и укрылись в кустарнике. Капитан-лейтенант и проводник разложили карту.
— Что за черт! — выругался Собачкин. — Мне сказали, что эта высота уже взята.
— Значит, еще не взята, — флегматично ответил сержант.
Нужно было идти дальше, на большую сопку, высившуюся между портом и городом. Но если японцы здесь, они могут быть и там. Однако выбора у нас не имелось. Мы обязаны обосноваться в указанном месте и развернуть рацию. Без этого артиллеристы «Вьюги» и «Метели» не сумеют эффективно помочь десантникам.
Пока капитан-лейтенант Собачкин совещался с проводником, мы разглядывали японские трупы, сваленные на дне распадка. А неподалеку — свежий глинистый холмик о три бескозырки на нем. На одной — потускневшая золотая надпись: «Северный флот». Вот где нашел свою смерть заполярный моряк!
— Наши вчера тут держались, — объяснил сержант.
Дальше двинулись мы по каким-то задворкам, по тропинке, петлявшей среди огородов и высоких, в рост человека, зарослей гаоляна. Шли очень быстро. Где-то стреляли. Поблизости рвались бомбы, сброшенные нашими самолетами. Но я, по совести говоря, ничего не видел и ничего не запомнил, изнывая под тяжестью навьюченных на меня громоздких предметов. Не хватало дыхания. Лицо горело. Глаза заливал пот. Думалось только об одном: как бы выдержать, не упасть. Федор Гребенщиков тоже шел покачиваясь, едва переставляя ноги. Остальным было полегче, но и они при подъеме в гору дышали, как загнанные лошади. Вася Басов взял у меня винтовку.
Когда раздалась команда «Ложись!», я почти замертво ткнулся между какими-то грядками. Отдышавшись, начал осматриваться. Слева — пологий спуск, кустарник, гаолян. A внизу, на окраине города, — японские окопы. Там суетились солдаты. Справа довольно крутой подъем, голый скат, поросший рыжей, выгоревшей травой. На вершине сопки шел бой. Рвались гранаты, перебегали сгорбленные, пригнувшиеся фигурки. В общем, мы очутились между молотом и наковальней…
В другое время, возможно, стало бы страшно. Но в тот момент я был настолько замучен, что мечтал лишь об одном: полежать бы вот так еще минут десять. Первым делом снял осточертевшую тяжелую каску — «тыкву», как мы их называли, и отбросил в сторону. Вместо нее надел бескозырку. Такую же нехитрую операцию произвел и Федор Гребенщиков.
Неподалеку от нас, в распадке, среди фруктовых деревьев, стоял маленький домик. Из него вышел во двор мужчина в штатском. Невольно подумалось: «Куда его несет? Сидел бы себе в подвале!» Но почему в руках у него винтовка? Вот он пристроился козле каменной изгороди и начал стрелять вверх, по нашим бойцам, которых все больше появлялось на сопке.
— Федор, смотри! — толкнул я Гребенщикова.
Он вытащил из кобуры наган, вытянул вперед правую руку, нажал спусковой крючок. Выстрела не последовало: наган, которым никогда не пользовались на корабле, был неисправен. Пока Федор, чертыхаясь, возился со своей «пушкой», я взял у Василия Басова винтовку. Прицелился. Японец стоял спокойно. Мушка легла точно на середину его спины.
Басов, я и Кузнецов выстрелили одновременно. Японец качнулся назад, потом, согнувшись, боком побежал к дому и упал возле утла. Ощущение было неприятное. Мы еще не ожесточилось и не знали, что японцы переодели в штатское сотни офицеров, жандармов и полицейских, которые причиняли десантникам много вреда…
Постепенно бой на вершине сопки стал стихать, отодвинулся дальше. Наверху — наши. Но чтобы добраться до них, нужно пробежать метров триста по крутому склону, почти лишенному растительности.
Едва мы поднялись на ноги, нас заметили японцы, сидевшие в окопах у подножия сопки. Сперва они стреляли только из винтовок. Потом снизу ударил и пулемет. Резкий посвист пуль заставил меня упасть. Рухнул со всего маху.
Радиостанция ударила по спине с такой силой, что казалось, хрустнули кости. Пулеметная очередь выбила фонтанчики пыли впереди меня.
— Перебежками! — скомандовал капитан-лейтенант.
Я попробовал. Пробежал метров десять и снова упал. Опять ударила по синие рация. Нет, так невозможно!
А ребята уже далеко впереди. Приотстал только Гребенщиков. Да рядом со мной — Вася Басов (вероятно, из солидарности!).
Я решил: ложиться не буду. Едва смолкла длинная очередь, вскочил и побежал напрямик что было сил. Сбоку сопел Басов. А за спиной опять застучал пулемет. Казалось, он бьет специально в меня. Но я не лег. Бежал, пока не кончились силы. Упал почти возле самой вершины. Сверху стреляли свои, снизу — японцы. Пули над головой шли роем. Здесь, на последних метрах, ранило кого-то из наших. Товарищи дотянули его на руках.