Наставникъ 1 (СИ)
— Да, да… раньше вернётся. В плаще он приходил, лицо прятал, повязывая лишь тряпку, — заговорил торговец, словно забыв, при каких обстоятельствах даёт эти показания. — Глаза помню… Яркие, голубые. Казалось, левый глаз косит. А ещё… От него нехорошо, господа, нечистотами воняло, когда последний раз приходил. Как есть, рвотой и ночными горшками…
— Ночными горшками? В сапогах пришёл или в лаптях? Из мещан был? Ряженый крестьянин? — продолжал я засыпать его вопросами.
Чем больше уточнял — в том числе и про повязанную правую руку, где, по словам купца, должен был быть укус, — тем яснее понимал… И вышел он, судя по всему, из самых низов, из тех, кто привык выживать любой ценой.
Но… может ли такое быть? Или я совсем ослеп?
Я спрашивал и спрашивал дальше, будто надеясь новыми деталями развалить то, что уже забрезжило в мыслях.
— Вот… А товар тот я не возил ни в Тверь, ни ещё куда. Почему, спрашиваете? Да оно и незачем. Секач почти всё сразу скупал.
— Это как же? — тут же вцепился в наводку я.
— Так ведь… Моя лавка и была тем местом, где, почитай, душегуб и Секач обменивались… — продолжал признаваться купец.
Секач… Человек Самойлова. Интересно, а знает ли мой враг, что его люди промышляют откровенной уголовкой? Думаю, что нет. Самойлов из тех, кто хочет не только загребать жар чужими руками, но и ещё и станет рассматривать каждый уголек, что будет вытащен из костра. Откровенного разбоя не потерпит.
Интересно, что бы сказал Самойлов, если у него про то спросить? Если бы быть уверенным, что губернский полицмейстер не полностью под контролем моего врага, то был бы у меня туз в рукаве, верный козырь, а так… Тут еще смотреть нужно, чтобы чего не подкинули. Наркотики там, оружие… Или до этого доморощенный мафиозо ещё не дошёл?
Между тем за дверью стало шумно. По всему было видно, что люди торговца уже и вправду привели подмогу.
— Петро, ты бы сходил, проверил, что там народ шумит, — разглядывая гнутый кинжал явно кавказского происхождения, сказал Николай. — Сколько такой стоит у вас, любезный?
— А? — растерянно спросил торговец. — Пять рублей.
Гляди-ка, а о выгоде не забывает даже под страхом лишиться жизни. Вот же купеческая душонка.
Другой казак кинул на своего побратима вопрошающий взгляд — мол, отчего это ему идти смотреть? — но возражать не стал. Петр, проверив пистолет за поясом, направился на выход.
А я тем временем, насколько позволяли нынешние письменные принадлежности, быстро выводил слово за словом. Спешил. Получалось не так чтобы красиво и разборчиво. А ведь в прошлой жизни мог похвастать своим почерком.
— Подпись ваша нужна. И печать сюда приложить, если такая имеется, — строгим тоном потребовал я. — Да полностью фамилию туда да имя впишите, разборчиво. Глядите же.
Ещё не отойдя от своего смущения, купец сделал всё, что я сказал. Расписался именно там, куда я указал пальцем, — и на втором листе допроса осталась ещё добрая половина свободного места.
«Подумаю, может, что-нибудь туда ещё впишу», — мелькнуло у меня.
Всё-таки документ составлялся моей рукой, и я подозревал, что как минимум треть из того, что сейчас рассказал купец, в нормальном состоянии он вряд ли вспомнит. А некоторые подробности, например, про Секача-Сиплого, было бы неплохо и описать чуть подробнее. Пусть бы полиция призадумалась да стребовала с Самойлова объяснений за его человека.
— Что тут происходит⁈ — требовательным голосом спросил тем временем городовой, врываясь в лавку.
Ему преграждал путь Петр. Но городовой оказался юрким, прошмыгнул мимо такого препятствия. Ну и казак не стал вступать в противостояние.
— Ну была же договорённость с вашими полковниками, что вы не будете встревать в полицейские дела! Аль уже промышляете разбоем? — возмутился полицейский, размахивая пятерней в негодовании.
— Велено нам изловить душегуба — вот и ловим, — невозмутимо отвечал тому Петр. — У нас свое разумение. Есть что сказать? Нашему полковнику тогда и скажи.
Он, вроде бы, и не преступал норм приличия, но тон голоса и самая осанка казака выдавали, что он сказал бы полицейскому, не будь над ним строгого полковника.
— И вы здесь? Что ж, станичники вас изловили? А я сперва и не поверил, что вы тот разбойник, — радостно, заметив меня за столом, сказал городовой.
— Шутить изволите, — ответил я, вставая из-за стола и сворачивая допросные листы. — Ну так за такие шутки в зубах бывают промежутки, — добавил я специально, чтобы повеселить казаков и городовому показать, что они за меня.
— Грубить изволите, — пробурчал тот.
— Это лучше, чем невинно просидеть день без еды и воды в управе, — сказал я.
— Так а что ж делать будем с этим вором? — спросил Петро, указывая пальцем на купца.
Анисимов шумно сглотнул.
— А как поступить с ним — то дело полиции, — отозвался я. — Мы с законом не в споре, а только в помощь. Да и листы с его честными ответами у меня есть. Пошлю их генерал-губернатору, принцу Ольденбургскому — пусть посмотрит, как полиция в Ярославле работает.
Городовой посмотрел на меня сперва растерянно, а потом понял: дело пахнет керосином и для него, и для его начальника.
— Дайте, сударь, взглянуть, что вы там написали? — потребовал городовой.
Я покачал головой. Пусть будут документы у меня, а с ними и уверенность, что допросные листы «случайным образом» не потеряются.
— Нет. Вы без доказательств обвинили меня. Откровенный разбойник пришел в управу как к себе домой и требовал от меня пойти на преступление. Откуда же вера в полицию? — парировал я. — И не учли того, что на время всех преступлений меня и в городе-то не было. И это могли бы доказать люди. Теперь для меня дело чести — доказать вашей милости, что я не душегуб. Уверен, генерал-губернатор разберётся. А нет — так я письмо и самому государю напишу.
Тут главное — тон держать уверенно. Это же элементарно, что подчиненные боятся высокое начальство. Генерал-губернатор? А мало ли что ему придет в голову, даже если и принц погряз в коррупции.
— Отдайте бумаги! — прорычал городовой.
— А ты не рычи, словно зверь тот, — строго и с нажимом сказал Николай. — Сказано тебе, что бумаги те пойдут куда следует. Пущай начальник твой с честного человека обвинение снимет, да всё по наряду сделает.
Городовой стушевался. Видимо, он уже имел разговор с этими казаками — и не один раз.
— Когда вы уже уедете в свои полки? — обречённым голосом произнёс городовой, глядя при этом не на казака, а в пыльный потолок лавки, будто в чистое небо, и плечи его поникли, словно он уже смирился с неизбежным. — На Дону и чините порядки свои.
Я же поспешил к выходу, не желая затягивать этот неприятный разговор.
— Так а далее что? — уже на пороге спросил меня Петро, его взгляд был полон любопытства.
— Вечером зайду к вам, — ответил я, оборачиваясь. — Если догадки мои неверны, то нужно будет посмотреть, кто в Ярославле ходит с укушенной правой рукой, да ещё к тому же — с яркими голубыми глазами. И примечательно: в новых сапогах, но в старых штанах, да с заплатой на левом колене. И горшками воняет. И…
Я резко обернулся и посмотрел на витрину лавки. Портмоне… Знакомое.
— Вот же сука!
Сказав это, я вышел из лавки и невольно замер на пороге. Перед глазами предстала картина, от которой могло стать не по себе: пятеро дюжих мужиков с дубинами в руках стояли неподалёку и недвусмысленно поглядывали в сторону купеческой лавки. Их лица выражали неприкрытую угрозу, а кулаки сжимались так, будто вот-вот обрушат праведный гнев на всех и каждого, кто посмеет встать у них на пути.
«Эх, а могла бы получиться славная драка!» — мелькнуло в голове. Но тут же одёрнул себя: что-то я стал слишком воинственным.
Нужно было срочно идти в гимназию. И я, с гордым видом, правда, вместе с казаками, прошествовал в том направлении, рассекая строй грозных мужиков. Если вчерашний день я провёл вне стен учебного заведения, то далеко не факт, что это освобождение распространится и на сегодняшний. А обязанности учителя требовали пунктуальности.