Наставникъ 1 (СИ)

Сказав это, парень посмотрел на меня заискивающими глазами.
— Господин хороший, дай рубль, что пообещал тому, новости кто принесёт. Мамка и две сестры у меня, солдатские мы, да никому не нужные стали, когда батьку моего в Европе убило… Дай рубль, Богом молю. А я отработаю тебе. Что хочешь узнаю, — сказал парень. — Не могу я, штоб сестра старшая по рукам пошла. Как же это так… А не будет грошей — так всё возможно.
  
У меня глаза уже увлажнились. Если этот парень говорит неправду, то он, может, даже и вдвойне молодец, чем если я сейчас услышал истинную историю его жизни.
Нет, подробностей я не знаю, но я вижу, как одет этот парень, какие мозоли у него на руках. И, может быть, он слезу пустил, чтоб меня пронять, ведь после слезы платят больше. Но как уж тут ни крути, а ситуация, конечно, у него плохая.
Только ли у него? Как могло получиться, что сын солдата, который погиб в наполеоновских войнах, сейчас влачит жалкое существование? Да и, наверное же, не простой солдат был, если у него семья и трое детей.
Вот чем надо б заниматься высшему свету: собирать таких деток и помогать им, и на своих собраниях обсуждать не то, кто в чьей кровати был застигнут врасплох и кто да как поссорился с Карамзиным. А было бы неплохо, чтобы обсуждали, как помочь этим детям, собирали бы деньги. В том числе и на войну, помогая нашим солдатам и всем беженцам, которые обязательно будут, чуть меньше, чем через два года.
— Будет тебе рубль. Но мне нужно знать, есть ли у этого торговца охрана, кто они и где. Где бывает, может, к каким девкам или бабам ходит тайком от жены. День у тебя на это, чтобы всё разузнать. А я подумаю, как помочь тебе в целом… хотя на многое и не рассчитывай: я и сам сейчас, брат, не в лучшем положении.
— Ждать буду тебя в это время завтра, здесь же, — сказал я.
Если бы у меня с собой был тот самый рубль, то, может быть, я бы парнишке и выдал. Хотя, получив деньги, этот шкодник вмиг бы улетучился и больше не появлялся.
— Завтра кое-что ещё ценного узнаешь, а после ещё полушку-пару получишь, когда сказанное тобой я проверю.
Парень фыркнул, необычайно ловко сиганул в траву, а после — в кусты, и так перебежками исчез, только его и видели. А меня не покидала мысль, что нужно хоть как-то помочь вот таким вот парням, как этот.
Да, Егорку мне даже немножко жаль: я провёл с ним несколько уроков, но уже понял его, как-то привык. Это, наверное, профессиональное — сразу видеть в детях что-то родное.
Но вот такие озорные да сообразительные парнишки, которые смогут быть благодарными обществу… Да, государство сильно теряет, что не воспитывает подобных: из них и солдат хороший получится, а если выучить, так какой ревизор принципиальный или чиновник. Хоть он и научился уже, наверняка, хитрить, шансы же есть, особенно если правильно воспитывать.
Время было обеденное, и, конечно же, я направился в столовую. Чувствовать себя изгоем, садиться с немудрёной едой с учениками — это не вариант. Это падение репутации.
Так что я выбрал: либо примириться со своими коллегами, если они только будут на это готовы, либо составить им неудобства.
Хотят бегать от меня? Пусть остаются голодными или питаются вне гимназической столовой. Я же вошёл и сел за стол, где ковырялся в своей тарелке уже знакомый мне Шнайдер.
— Господа, считаю, что бегать нам друг от друга не следует. Может быть, смиримся с существованием друг друга? — сделал я первый шаг к примирению.
— Арестант… — сказал сидящий здесь же адъюнкт проректора Демидовского лицея.
Тот самый, о ком я вспомнил, который любил со мной пить и критиковать всех и вся. А теперь, видите ли, я для него не товарищ.
— Вы, верно, сударь, хотите меня оскорбить? — с усмешкой сказал я.
С усмешкой — потому что увидел страх на лице молодого человека. Ведь вызов на дуэль Шнайдеру уже был, и ситуацию мы так и не решили. Хотя и секундантов с его стороны я не видел. Да и своих тоже не видел — по причине того, что их нет.
— Господин Шнайдер, вы не хотите мне ничего сказать? — спросил я, вспоминая разговор с директором Покровским.
— Я… считаю, что мы погорячились оба, — сказал он.
— И? — не отставал я.
— Прошу простить меня за мою горячность, — выпалил Шнайдер, пряча глаза.
Казалось, что он сейчас так согнётся, что окунётся в уже остывшие щи.
— Ну и вы на меня не серчайте, — сказал я.
Я решил, что если есть возможность хотя бы одну проблему убрать, пусть и не такую значительную, то это нужно сделать.
— Господа, я пришёл с миром. Я не призываю никого дружить со мной. Но я изменился. Того меня, который во хмелю мог вас обидеть, уже нет. За то даю слово.
— Вас искал медик господина Соца. То, что вы его навестили, делает вам честь, — пробурчал ещё один коллега.
Остальные молчали. А молчание в данном случае может быть расценено и как знак согласия. Нет, ну лица, конечно, презрительные какие — если б не козни полицмейстера и Самойлова, уж я бы им задал. Однако хоть какие-то проблемы нужно решать.
— Я попрошу вас оказать любезность: если снова увидите медика господина Соца, то сообщите, что я буду некоторое время находиться у себя в комнате, пусть подойдёт ко мне. Мне есть что сказать, и я, возможно, знаю, как помочь уважаемому господину Соцу, — сказал я, принимаясь манерно поглощать щи.
Старался делать это так, словно бы какой-нибудь буйабес ем, или что там ещё модное и дорогое можно есть медленно и делать вид, будто бы это действительно вкусно.
Впрочем, зря я ругал щи: хорошие получились. На косточке сварены, жирные вышли.
Но вот закончился обед, и я ещё некоторое время побродил по улице, а потом зашёл в гимназию и с какой-то тоской смотрел на то, как заходят ученики в аудитории.
И это я ещё думал, кем бы мне быть? Да не смог бы я никем иным работать, только учительствовать! Видимо, это призвание на все мои жизни, сколько бы шутники, которые всё это устроили, мне жизней ни подарили.
— Сижу за решёткой в темнице сырой… — проговаривая стихотворение, я его записывал.
Решил для себя, что ничего из Пушкина брать не буду. А вот Лермонтов вполне даже подойдёт. Хотелось бы ещё и кое-что у Жуковского надергать, да и Тютчева слегка обокрасть.
Они обязательно напишут иное, может, даже более величественные стихи.
— Боже, Царя храни, силы державные… — строчил я, когда в дверь постучали.
Подошёл, проверил, что нож у меня всё ещё за поясом и под сюртуком. Всё же мало ли, что может случиться.
Открыл дверь, увидел саквояжец, по которому можно было определить, что пришёл доктор.
— Вы хотели видеть меня, и господин Соц сказал, что вы уверили его, будто тот перелом можно изменить. Я не хотел расстраивать своего больного, но уж решил лично сказать вам, чтобы вы не лезли туда, куда не следует.
Доктор говорил с немецким акцентом, хотя в лице, скорее, угадывалась рязанская порода. Впрочем, сколько немцев уже перемололи демографические жернова русского народа, не счесть.
— Доктор, я понимаю ваш скепсис. Но давайте поступим так… — я указал рукой на стул. — Присядьте, будьте любезны. И прошу простить меня, что угостить вас нечем. Разве только то, что я вам скажу. Будет полезно.
— Весьма любопытно, — сказал доктор, но выражение лица и его тон говорили совершенно об обратном.
— Гипс… Это самое лучшее, что может быть при переломах. Если зафиксировать перелом гипсом, то всё будет срастаться так, как положено, и намного быстрее. И наложение шин тут не помощник, только если как временная мера, — сразу выдал я базу.
— Это всё? — чуть презрительно усмехнулся доктор.
  
— Это основное, господин медик. Но вы должны знать, что, если не вы будете пробовать этот метод, его обязательно попробуют другие. Но я настаиваю… или нет, я просто вас очень прошу: нужно провести небольшую операцию господину Соцу. Его нога срастается неправильно. Нужно разрезать, поломать кость, после чего взять гипс и наложить его на ногу. Конечно, не заниматься лепкой, а подготовить тряпки, которые будут пропитаны гипсом, их уже смочить и накладывать поверх.