Наставникъ 1 (СИ)
Не сразу до всех дошёл тонкий намёк на толстые обстоятельства.
— Вы… назвали нас рабами? — возмущённо спросил один из учащихся — тот парнишка, за которым гнался Егор.
Как там его? Захар. Гляди-ка! Отпор хулиганам дать не может, а с учителем пытается препираться. Дешёвый способ заработать авторитет. Кто тут по списку Захар… Один был с таким именем, Захар Федорович Леонтьевский.
«Хм… Знакомая фамилия,» — пролетела мысль.
— Нет, ученик Леонтьевский, я не назвал вас рабами. Ну, если только вы — не рабы собственных обид. Это тоже своего рода лишение свободы — быть во власти обиды. Нужно быть выше этого. Я же не обиделся на то, что, когда проснулся, у меня под ногами было целое корыто грязи. Кстати, если в следующий раз случится что-то подобное, уверен: сегодняшним конфузом вы не отделаетесь. Я тоже был молодым: и учеником, и студентом. Так что знаю немало о том, как оконфузить товарища, из того что вам пока недоступно. И речь не о науках, — сказал я, наблюдая, как весь класс, наконец, повернулся в мою сторону.
Мальчишки смотрели строго. Но… они уже смотрели на меня.
— Итак, господа, примем этот заголовок: «Грязный поступок»… Мы действительно можем разобрать это нынче. Но тогда всплывёт очень много подробностей, коих некоторые из вас явно хотят избежать. Или мы перевернём эту страницу нашего знакомства и всё-таки приступим непосредственно к учёбе? — нужно было быстрее выруливать, иначе на весь урок растянутся эти разбирательства.
Уж сколько я прений на активах и месткомах выслушал! Дело это долгое и малополезное.
В классе повисло молчание. Тишину нарушали лишь шорох одежды и скрип ученических скамей — ученики осторожно, кося то вправо, то влево, переглядывались, стараясь оценить реакцию друг друга. Сорванцы! Видимо, сперва договорились держаться вместе и до конца, а нынче, когда и нужно чуть сдать назад, не знают, как поступить.
— Хорошо, господин учитель, мы согласны перевернуть страницу, — сказал за всех Егор. — Эту страницу. Следующая может быть… всякой.
— Так и есть, ученик Костромской. Как и вы — чистая страница. И что туда напишет учитель, ваши родные, кто занимается воспитанием, — тому и быть в этой книге. И смотрите, в особенности вы, господин Костромской, чтобы на этом листе не оставить больших клякс, — сказал я.
Егор посмотрел на меня с уважением. Да мне и самому понравилась аллегория. А он лидер… Безусловный. Наверное, только заучка Захар ему и перечит. Потому и хотел Егорка проучить всезнайку. А и поделом! Человек должен развиваться гармонично. И то, что кто-то умён, никак не отменяет, что должно бы стремиться быть еще и сильным. И справедливым, и честным, и преданным.
— Что ж, так уж божьим повелением было дано, что нынче я веду у вас урок, а не господин Соц. Если наши недоразумения улажены, то я сейчас выйду за дверь, потом войду — и вы будете приветствовать меня так, как должно, — сказал я и, не дожидаясь реакции учеников, вышел за дверь.
За дверью я выдохнул, но тут же вновь набрал полную грудь воздуха — и решимости.
Может показаться, что с детьми очень легко — достаточно прикрикнуть, чтобы они замолчали. Но нет. Быть учителем на уроке — словно жариться на костре, сжигая самого себя. Организм тратит множество ресурсов, чтобы контролировать аудиторию, следить за поведением учеников. Они же каждый со своими проблемами, эмоциями. А тут еще и период взросления… Это нелёгкий труд — особенно если учитывать, сколько всего нужно знать и как важно уметь увлечь детей. А отбывать на работе, не работая… Так во всех профессиях есть и лодыри, и таланты.
— Итак, господа, у нас с вами урок естествознания, — констатировал я, раскрывая учебный журнал.
Я сделал небольшую паузу, глядя на учеников, стоящих по стойке смирно. Они по-прежнему смотрели недоверчиво, но всё-таки мы уже налаживали контакт.
— Можете занимать свои места, — сказал я, а после паузы, пока ученики рассаживались по партам, спросил: — Могу ли я поинтересоваться, что вы изучали давеча?
Естествознание — предмет обо всём и ни о чём в частности. Это обобщённое название всех тех научных дисциплин, которые ещё не стали полноценными. Тут и химия, и физика, и география, и, возможно, даже история. Так что чему учить — полет фантазии, если только нет четкой программы. Но мне таковую не предъявили.
— Господин Соц рассказывал нам древнюю историю — о том, как люди могли жить после изгнания из рая, — сказал Захар. — Как был кто-то, кто жил до Александра Македонского.
На него посмотрели многие так, словно он только что предал Родину. Но ученик словно не замечал этих колких взглядов. Ему было важно оставаться самым… Ну, если в силе никак, то самым умным, внимательным и успевающим.
— Любопытно… — задумчиво сказал я, при этом позабыв даже порадоваться, что историю проходят.
Я был готов и к географии, и к биологии с физикой и химией. Было такое, и нередко, что приходилось заменять коллег по разным предметам, даже и тем, которые, казалось, враждебны гуманитарному складу ума. А история… Так она моя — женского рода, оттого и любимая особо, как близкая женщина.
Что преподать? Понятно, что древней истории здесь никто не знает. В лучшем случае расскажут о Древней Греции и Риме. Кто-то там до Македонского… Смешно, но явно же древнее Геродота не заглядывают, а Гомера все еще считают исключительно сказочником. Открыть, что ли, им Трою? Найти сокровища Елены?
Я внутренне усмехнулся. Прекрасно понимаю, что сейчас собираюсь сделать то, что не прибавит мне популярности в педагогическом коллективе. Я буду лучше коллеги, честнее, глубже. Но, как говорил несравненный Аристотель: «Платон мне друг, но истина дороже!»
Я не из тех, кто будет привирать и откровенно лгать лишь для того, чтобы коллеги согласились пообедать со мной за одним столом. Впрочем, пока я не вхож ни в какие общества из-за поступков моего предшественника. И вряд ли мои уроки способны усугубить и без того плачевное положение.
Так что, откинув все эти номенклатурные мысли, я внимательно посмотрел на класс. Вроде бы, готовы слушать, но так, без искры в глазах, без интереса. Один парнишка так и вовсе от скуки уже раскачивал свою скамью.
— Решили поломать ученический стол? — спросил я, когда провокация, очередная уже, стала затягиваться.
За моей реакцией наблюдали уже все. А этот раскачивался все сильнее, придерживаясь руками за стол.
— Скамья на железе, стол також, — отвечал мне этот сорванец.
— Сожалею, что у вас голова не железная, иначе точно нечего было опасаться, — сказал я.
Класс заулыбался, кто и засмеялся. А вот провокатор засмущался и прекратил ерничать. И кто это у нас такой? Я посмотрел на лист бумаги, на котором были начерчены парты и написано, кто за какой сидит. А вот это было удобно.
Провокатором был Бернард Густав Меерхольц. М-да… немцы еще. Ничего, их тоже будем учить Россию любить. Еще обнимать березки будут и умиляться.
— На железе, говорите, что стол? Итак, мы начнём урок с того, что я назову «занятными знаниями». Вот, к примеру: знаете ли вы, что уже 5 000 лет назад, когда образовались первые государства, железа у людей ещё не было? Любой предмет из этого металла стоил настолько дорого, что равнялся едва ли не трём человеческим весам в золоте. Притом что золото тоже было редкостью, — сказал я и сделал паузу.
По-моему, это отличный ход: ученики, мечтающие стать богатыми и осыпать себя золотом, задумаются, как можно было бы заполучить три собственных веса в золоте. Но в самом вопросе была заковырка — Я и взял-то паузу, чтобы посмотреть, поймут ли ученики противоречие в моих словах.
— А как же это могли быть вещи из железа, если его ещё не было? — негромко, словно стесняясь, спросил Егор.
Он не удостоился презрительных взглядов. Явный лидер. И по всему видно, что парню хватает усидчивости и ума, чтобы понять противоречие.
— Вы, Егор, молодец, что подметили это. Но я не оговорился. Изделия из железа всё-таки были — из метеоритного железа. Оно очень редко падало с небес, и, найдя такое, из него изготавливали несложные железные предметы, — сказал я.